— Папа сейчас… он немного занят."
"Маша не хочет уходить, но, видя мое серьёзное лицо, послушно направляется к лестнице. Мы остаёмся втроем в гнетущем молчании, пока она не скрывается из виду. Андрей тяжело вздыхает, а затем опускает взгляд на Светлану.
— Света… я тебе сейчас вызову такси, — говорит он, избегая моего взгляда.
Светлана, не ожидавшая такого поворота, замирает. Она обижено смотрит на моего мужа.
Понимаю. Ты ждала совсем другого решения от нег. Конечно, он же наверняка тебе сказки рассказывал и лапшу на уши мотал.
— Ты серьёзно, Андрей? — её голос дрожит от ярости. — Я думала, мы разобрались, кто я для тебя.
Муж снова прячет взгляд.
— Ты сейчас едешь домой, — повторяет он, чеканя каждое слово, его лицо твёрдое, холодное.
Она смотрит на него с такой болью и негодованием, что на мгновение мне даже становится её жалко.
— Мне повторить? — уже гремит он басом.
Любовница ещё мгновение стоит неподвижно. Я наблюдаю за этим с холодным спокойствием, хотя сердце бьется быстро — слишком много было сказано и слишком многое разрушено.
Затем бросает на него последний взгляд — горький, полный разочарования, — потом резко разворачивается и направляется к выходу, не сказав больше ни слова. Её шаги звучат отчётливо, и когда хлопает дверь, всё в доме на мгновение словно замирает.
Андрей проходит через комнату, не глядя на меня, и выходит за ней, как будто на автомате, будто пытается закончить то, что начал. Я слышу их приглушённые голоса у входной двери, и затем наступает тишина.
Через несколько минут он возвращается, его шаги тяжелы, а на лице следы измотанности и какой-то подавленности, которой раньше не было. Мы остаёмся наедине, как будто в мире не осталось никого, кроме нас двоих и этого разрушенного дома.
— Настя, — наконец говорит Андрей, повернувшись ко мне, и в его голосе звучит усталое раскаяние. — Давай поговорим.
В этот момент Маша зовет меня с лестницы. В её глазах блестят слёзы, и я сразу подхожу к ней, касаясь щеки, чтобы успокоить.
— Мама, я кушать хочу, — говорит она, заглядывая мне в глаза с лёгким упрёком.
— О, господи! Прости меня. Идем скорее на кухню.
Я беру её за руку, и мы возвращаемся на кухню. Я насыпаю ей ужин, и сажусь рядом с ней, стараясь не показывать ребенку свой внутренний раздрай.
Андрей садится напротив, бросая на нас короткие взгляды, но ничего не говорит. В воздухе витает тяжелое молчание — оно как будто давит на меня изнутри, разрывая на части.
