— Вы очень точно выполнили все мои распоряжения. Я доволен.
Немец протянул ему инкрустированный жезл из слоновой кости, около 5 футов в длину.
— Чудесно, — вновь похвалил Беллок. — Согласно священным обрядам, Ковчег надо открывать жезлом из слоновой кости, а человек должен быть облачен в подобные одежды, — объяснил он. — Вы все сделали очень хорошо.
Немец улыбнулся.
— Вы не забудете о нашем уговоре?
— Ни за что, — ответил Беллок. — Когда мы вернемся в Берлин, я поговорю о вас с фюрером и представлю в самом выгодном свете.
— Благодарю вас.
— Это я вас благодарю, — сказал Беллок.
Немец с минуту разглядывал роскошные парчовые одежды.
— В них есть что-то еврейское.
— Так и должно быть. Это еврейский наряд.
— Вы не боитесь, что здесь на вас поглядят не слишком благосклонно.
— Зрители меня не волнуют, Молер, — ответил Беллок и начал одеваться.
Молер смотрел на него с удивлением: прямо у него на глазах Беллок неузнаваемо изменился, казалось, в нем появилось даже что-то от святого. И чего только не бывает на свете, поразился Молер.
Впрочем, даже если француз и безумен, это не мешает ему водить дружбу с Гитлером, а больше Молеру ничего и не требуется.
— Уже стемнело? — спросил Беллок.
Он чувствовал какую-то странную отстраненность от своего я, словно его личность вдруг начла распадаться, а душа и тело больше не представляли единого целого.
— Скоро стемнеет, — ответил немец.
— Начнем на закате, это важно.
— Ковчег уже подняли на скалу, как вы и просили, Беллок.
— Хорошо.
"
"Он коснулся одежд, проведя пальцами по выпуклому узору на ткани. Беллок — даже имя вдруг стало чужим. Какая-то неземная, нереальная сила начала поглощать его, и, подчиняясь ей, он готов был покинуть свою оболочку. Это чувство — острое и одновременно неясное — напоминало наркотическое опьянение.
Он взял в руки жезл и покинул шелковую палатку.
Немцы мгновенно оставили все свои дела и уставились на него. Он почувствовал волну ненависти и враждебности, которую вызвал его наряд. Но Беллок, по-прежнему воспринимал происходящее словно во сне.
К нему подбежал Дитрих и в бешенстве что-то затявкал. С трудом заставив себя сконцентрироваться, Беллок наконец разобрал, что он говорит.
— Еврейский ритуал? Ты в своем уме, парень?
Беллок не ответил. Он медленно двинулся к подножью скалы; над горизонтом, в красочном неистовстве вечернего неба, нависало солнце, бросая на окружающие предметы багровые, желтые и оранжевые отсветы.
Он подошел к нижней ступеньке.
