В знак признания их блестящего водительства, самоотверженности и успехов имя Децима Юния Альбина надо добавить в римский календарь, чтобы вечно отмечать его день рождения, а Гая Юлия Цезаря Октавиана вознаградить овацией, как только он сможет явиться в Рим и получить ее.
Последовавшие прения сопровождались множеством злобных выходок. Цицерон писал впоследствии Бруту: «Я узнал, что в тот день в сенате недоброжелателей было несколько больше, чем благодарных»[157]."
"Исаврик, завидуя Октавиану точно так же, как ранее Антонию, возражал против овации, которая позволила бы Октавиану торжественно провести свои легионы через Рим.
В конце концов Цицерон добился принятия своего предложения лишь благодаря тому, что согласился воздать еще более громкие почести Дециму, назначив ему триумф. Был создан совет из десяти человек, призванный заняться выделением денег и земли солдатам: замысел состоял в том, чтобы отдалить их от Октавиана, уменьшив полагавшееся им поощрительное вознаграждение и отдав их на содержание сената.
К предубеждению добавилось оскорбление: ни Октавиану, ни Дециму не предложили войти в совет.
Кален, одетый в траур, потребовал также, чтобы врача его зятя — Гликона — задержали и допросили под пыткой: следовало узнать, не была ли смерть Пансы насильственной.
— Помните, сначала нас заверяли, что его ранения несерьезны, но теперь мы видим, что кое-кто многое выигрывает, убрав его, — заявил он, явно намекая на Октавиана.
В целом день не задался, и вечером Цицерону пришлось сесть и написать Октавиану, объясняя, что произошло: «Я посылаю тебе с тем же гонцом письмо с сегодняшними постановлениями сената. Надеюсь, ты поймешь, почему ты со своими солдатами оказался под началом Децима — так же, как раньше подчинялся консулам. Совет десяти — это небольшое недоразумение, которое я постараюсь исправить: дай мне время. Если бы ты был здесь, мой дорогой друг, чтобы услышать панегирик!.
. Стропила звенели от похвал твоей смелости и верности, и я рад сообщить, что ты будешь самым молодым военачальником в истории республики, удостоенным овации. Продолжай преследовать Антония, и пусть в твоем сердце по-прежнему будет место для меня, как в моем есть место для тебя».
После этого наступила тишина. Долгое время Цицерон не получал вестей с театра военных действий. И неудивительно — они шли в далекой, негостеприимной стране.
