К тому времени, как мы добрались до ворот Карменты и вошли в город, он выглядел так же, как всегда в дни праздников, а убийство казалось мрачным сном.
Тем не менее незримо для нас по маленьким улочкам и рыночным площадям путешествовали новости — сообщаемые паническим шепотом, они неслись вперед быстрее, чем мы шли, и поэтому обогнали нас, когда мы добрались до дома на Палатине. Квинт, брат Цицерона, и Аттик уже появились с разных сторон и принялись путано рассказывать о случившемся. Они знали не много. В сенате случилось нападение, Цезарь ранен — вот и все, что они слышали.
— Цезарь мертв, — сказал Цицерон и поведал о том, что мы видели. В его описании это выглядело еще более невероятным, чем в то время, когда произошло. Квинт и Аттик сперва слушали нас с недоверием, а потом предались бурному ликованию по случаю убийства диктатора. Аттик, обычно такой утонченный, даже сделал несколько скачков, изображая танец.
Квинт спросил:
— Ты действительно понятия не имел о том, что надвигается?
— Ни малейшего, — ответил Цицерон.
— Видимо, они намеренно скрывали это от меня. Я должен чувствовать себя оскорбленным, но, честно говоря, я испытываю облегчение из-за того, что меня избавили от тревог. Это требовало куда больше храбрости, чем у меня было когда-либо. Явиться в сенат, пряча клинок, выжидать все время, хранить хладнокровие, подвергаться опасности пасть от рук сторонников Цезаря и, наконец, глядя тирану в глаза, вонзить кинжал, — признаюсь, я никогда не смог бы это сделать.
— А я бы смог! — заявил Квинт.
Цицерон засмеялся:
— Да, ты более привычен к крови, чем я.
— Но все-таки не питаете ли вы жалости к Цезарю как к человеку? — спросил я, а потом обратился к Цицерону: — В конце концов, прошло всего три месяца с тех пор, как вы с ним смеялись за обедом.
Цицерон недоверчиво взглянул на меня:
— Меня удивляет, что ты об этом спрашиваешь. Наверное, я чувствую то же самое, что и ты в день, когда получил свободу. Не важно, добрым хозяином был Цезарь или жестоким: он был хозяином, а мы — рабами.
Вот во что он нас превратил. А теперь мы стали свободными. Поэтому давайте не будем говорить о жалости.
Он послал письмоводителя выяснить, где находятся Брут и другие заговорщики. Тот вскоре вернулся и доложил, что они, по слухам, заняли вершину Капитолия.
— Я должен немедленно пойти и предложить им свою поддержку, — сказал Цицерон.
— Благоразумно ли это? — спросил я. — При нынешнем положении вещей ты не несешь ответственности за убийство.
