Цезарь был одет в пурпурную, расшитую золотом тогу, которую сенат постановил носить ему одному. Он выглядел совершенно как царь, не хватало только короны. Однако я сразу увидел, что он беспокоится. У него были повадки хищной птицы: наклонять голову то так, то эдак и оглядываться по сторонам, словно в попытке уловить малейшее шевеление в подлеске. При виде открытой двери в зал Цезарь как будто отпрянул, но Децим взял его за руку, и, полагаю, именно это толкнуло диктатора вперед: он наверняка потерял бы лицо, если бы развернулся и отправился обратно домой, тем более что уже пошли слухи о его болезни.
"
"Ликторы расчистили для него путь, и он вступил в зал, затем прошел в трех шагах от меня, так близко, что я ощутил запах пота и пряный аромат масел и мазей, которыми его умастили после ванны. Децим скользнул внутрь вслед за ним. Далее шел Марк Антоний, которому, однако, Требоний не дал войти, внезапно преградив ему путь и уведя его в сторону.
Сенаторы встали. Цезарь прошествовал в тишине по проходу, хмурый и задумчивый, вертя стилус в правой руке.
За ним следовали два писца, несшие коробки со свитками. Цицерон сидел в первом ряду, предназначенном для бывших консулов, но Цезарь ничем не показал, что узнал его — как и вообще кого-либо. Он бросал взгляды направо и налево, вперед и назад, вертя стилус между пальцами. Наконец он взошел на помост, повернулся лицом к сенаторам, знаком велел им сесть и сам опустился на трон.
Сразу после этого многие из видевших его встали и направились к нему с прошениями.
Сами прения уже были не важны — заседания сената превратились в редкую возможность вручить что-либо диктатору.
Первым к нему подошел — слева, умоляюще протянув обе руки, — Туллий Цимбер. Было известно, что он добивается помилования для своего брата, находившегося в изгнании. Но вместо того чтобы приподнять полу тоги Цезаря и поцеловать ее, он внезапно схватил складки ткани у его шеи и дернул толстую материю так сильно, что тот наклонился вбок, совершенно обездвиженный.
Цезарь сердито закричал, но голос его был полузадушенным, и поэтому я не разобрал слов. Что-то вроде:
— Да это насилие!
Мгновение спустя один из братьев Каска, Публий, приблизился с другой стороны и вонзил кинжал в обнаженную шею Цезаря. Я не мог поверить своим глазам, это не было действительностью: театральное представление, сон…
— Каска, негодяй, что ты делаешь? — закричал диктатор.
Несмотря на свои пятьдесят пять лет, он все еще был силен.
