После того как основная колонна скрывалась из виду, начинались казни. Так шла эта кровавая работа: ничтожный риск для палачей, громадное устрашающее воздействие на проезжих. Замечу, что Аппиева дорога была самой оживленной в Италии.
— Когда рабы услышат об этом, вряд ли у них возникнет желание еще раз взбунтоваться против Рима, — с улыбкой заявил Красс. — Вот ты, например, — обратился он ко мне, — захочешь бунтовать?
Я с жаром заверил его в том, что никогда не пошел бы на такое. Красс потрепал меня по щеке и взъерошил мои волосы.
От его прикосновений по моему телу побежали мурашки.
— Продашь его? — спросил он Цицерона. — Он мне нравится, и я дал бы за него хорошую цену. Допустим…
Он назвал сумму, раз в десять или больше превышавшую мою истинную стоимость, и я испугался, что Цицерон не устоит перед щедрым предложением. Если бы он согласился продать меня, мое сердце не выдержало бы.
— Он не продается ни за какие деньги, — ответил Цицерон, подавленный тем, что увидел: голос его прозвучал хрипло.
— И для того чтобы избежать всякого недопонимания, император, хочу сразу сообщить, что я присягнул на верность Помпею Великому.
— Помпею — какому? — насмешливо переспросил Красс. — Великому? Чем же он велик?
— Я не хотел бы пускаться в рассуждения об этом, — ответил Цицерон. — Сравнения могут оказаться обидными.
Это замечание пробило броню показного дружелюбия Красса, и его голова невольно дернулась.
Нередко один государственный муж испытывает такую сильную неприязнь к другому, что не может находиться с ним рядом, даже ради взаимной выгоды.
Мне стало ясно, что это в полной мере относится к Цицерону и Крассу. Вот чего не понимали стоики, утверждая, что в человеческих отношениях главенствует рассудок, а не чувства. Лично я уверен в обратном. Так было, есть и будет — даже в государственных делах, где, казалось бы, тщательно просчитывается каждый шаг, каждое слово. И если государственные деятели не подчиняются рассудку, что же говорить о других людях?
Красс вызвал Цицерона в надежде заручиться его дружбой, Цицерон приехал к Крассу, надеясь не утратить его доброго расположения, и тем не менее эти двое мужчин не могли скрыть взаимного недоброжелательства.
Встреча обернулась полным провалом."
"— Давай перейдем к делу, — проговорил Красс, предложив Цицерону сесть. Сняв плащ, он передал его сыну и опустился на походное ложе. — Я хотел попросить тебя о двух вещах, Цицерон. Во-первых, чтобы ты поддержал меня на выборах консула.
