О, гнусный человечишка, не оправдания ты заслуживаешь, а нового суда и еще более сурового наказания, чем то, к которому тебя собирались приговорить!
Это было слишком даже для уравновешенного человека, что уж говорить о Катилине! Он буквально обезумел и, издав звериный рев, кинулся вперед, перепрыгивая через скамьи и расталкивая оказавшихся на его пути сенаторов. Проложив себе путь между Гортензием и Катулом, Катилина выскочил в проход и побежал по нему, стремясь вцепиться в горло своему обидчику. Но именно этого и ожидал Цицерон, именно на это он его подначивал.
Поэтому Цицерон остался стоять, а Квинт и несколько бывших солдат встали впереди него. В этом, впрочем, не было нужды — Катилину, несмотря на его внушительные размеры, уже схватили консульские ликторы. Друзья обиженного мерзавца, среди которых были Цезарь и Красс, поспешно взяли его под руки и повели назад, к его месту, невзирая на то что Катилина продолжал рычать, вырываться и пинать воздух ногами. Все сенаторы повскакивали с мест, чтобы лучше видеть происходящее, и Фигул был вынужден объявить перерыв до тех пор, пока не будет восстановлен порядок.
После того как все расселись по местам, Гибриде и Катилине, как того требовали правила, предоставили возможность ответить на обвинения, и каждый из них, дрожа от ненависти, излил на Цицерона потоки обычных оскорблений: высокомерный, лживый, каверзник, выскочка, чужеземец, не служивший в войске. Сторонники этой двоицы поддерживали их одобрительными выкриками. Однако даже самые ярые приверженцы Гибриды и Катилины явно были напуганы тем, что так и не смогли опровергнуть главное обвинение Цицерона: что их притязания на консульство поддерживала загадочная третья сила.
Сам же Цицерон сидел с непроницаемым лицом, как часто делал в сенате, улыбаясь, обращая на злобные отповеди не больше внимания, чем утка — на летний дождь.
Только потом — когда Квинт и его друзья-военные вывели Цицерона из зала, чтобы не допустить еще одного нападения со стороны Катилины, мы наконец оказались под безопасными сводами дома Аттика, двери были закрыты и заперты на засов, — только тогда Цицерон, похоже, осознал, какое великое деяние он совершил.
XVIII
Цицерону оставалось только ждать, как поведет себя Гортензий. Мы провели много часов в скучной тиши библиотеки Аттика, окруженные древней мудростью манускриптов, под суровыми взглядами великих философов, а июльский день за окнами тем временем все больше наполнялся жарой и пылью.
