Мы услышали, как открылась входная дверь и начальник телохранителей рявкнул на своих подчиненных, приказывая им взять мечи на изготовку. Дверь захлопнулась, и воцарилась тишина. Все молчали."
"— Страшный человек! — сказал наконец Цицерон и, обращаясь ко мне, велел: — Принеси еще вина.
Вернувшись с новым кувшином, я увидел, что Луций хмурится.
— По какому праву он так разговаривает с тобой? Он же сказал, что пришел как частное лицо!
— Как частное лицо? — Цицерон расхохотался. — Как сборщик податей!
— Каких еще податей? Разве ты ему что-то должен? О-о-о… — выдохнул Луций, оборвав себя на полуслове.
Возможно, Луций и был философом, но дураком он точно не был, поэтому в его взгляде сразу же появилось понимание, а на лице — гримаса отвращения.
— Не будь так строг ко мне, Луций, — проговорил Цицерон, хватая его за руку. — У меня не было выбора. Марк Метелл получил по жребию председательство в суде по вымогательствам, судьи были подкуплены, слушания обернулись бы провалом для меня.
А я оказался вот на столько, — Цицерон показал кончик мизинца, — от того, чтобы вообще бросить разбирательство. А потом Теренция сказала мне: «Укороти свою речь», — и я увидел выход: обнародовать в суде все документы, предоставить всех свидетелей, причем сделать это за десять дней, чтобы опозорить их! Ты улавливаешь мою мысль, Луций? Опозорить их на глазах у всего Рима, чтобы у них не было иного выхода, кроме как признать Верреса виновным!
Цицерон говорил, призвав на помощь все свое красноречие, словно стоял перед судом в лице Луция и непременно должен был убедить его в своей правоте.
Он заглядывал в лицо двоюродного брата, пытаясь понять, как он отнесся к сказанному, найти нужные доводы.
— Пойти на поклон к Помпею! — горько проговорил Луций. — И это после того, как он с тобой поступил?
— Послушай, Луций, мне была нужна всего одна вещь, одна крохотная услуга, получив которую я мог бы без колебаний продолжить преследование Верреса. Речь шла не о взятках, не о каких-либо неправедных действиях.
Следовало заручиться благорасположением Глабриона до начала разбирательства. Но, назначенный обвинителем, я не мог обратиться за этим к претору и стал размышлять: кому это по силам?
— В Риме есть только один такой человек, Луций, — подсказал Квинт.
— Именно! — воскликнул Цицерон. — Есть только один человек, к мнению которого Глабрион обязан был прислушаться. Человек, вернувший ему сына после смерти его бывшей жены.
