Веррес приказал водрузить крест на берегу, обращенном к Италии, чтобы несчастный, умирая, мог смотреть на нее. Потом Гавия раздели донага, подвергли порке на глазах у всех нас, пытали раскаленным железом, а под конец распяли.
— Говорил ли что-нибудь Гавий?
— Только с самого начала, когда пытался доказать, что на него возводят напраслину, что он не соглядатай. Гавий говорил, что он — римский гражданин из муниципия Консы, что он служил под началом Луция Реция, известнейшего римского всадника, который ведет дела в Панорме и может подтвердить это.
— Что ответил на это Веррес?
— Заявил, что все это ложь, и приказал приступить к экзекуции.
— Можешь ли ты описать, как встретил Гавий свою ужасную смерть?
— Мужественно, сенатор.
— Как настоящий римлянин?
— Как настоящий римлянин.
— Он кричал? — спросил Цицерон, и я сразу понял, куда он клонит.
— Только когда его хлестали розгами, а он смотрел на железо, которое раскалялось в огне.
— И какими были его слова?
— Каждый раз после того, как на его спину опускались розги, он выкрикивал: «Я — римский гражданин!»
— Не мог бы ты повторить это громче, во всеуслышание?
— Он кричал: «Я — римский гражданин!»
— Я хочу убедиться в том, что правильно понял тебя, — проговорил Цицерон.
— Это происходило вот так? Получив очередной удар, — Цицерон сжал кулаки, поднял их над головой и дернулся вперед, словно его хлестнули по спине, — он произносит, крепко сжав зубы: «Я — римский гражданин!» Еще один удар, — Цицерон снова дернулся, не меняя положения тела, — и снова: «Я — римский гражданин!» Удар.
«Я — римский гражданин…»
Невозможно передать словами, как подействовала эта сцена, разыгранная Цицероном, на тех, кто ее видел. Слова, неоднократно повторенные им, теперь повторяли тысячи людей, собравшиеся на площади. Все словно воочию увидели, как вершилась эта чудовищная несправедливость, это издевательство над законом. Некоторые мужчины и женщины (думаю, это были друзья и родственники Гавия) заплакали, и я ощутил, как от собравшихся на форуме поднимается волна ненависти.
Веррес сбросил с плеча руку Гортензия, который пытался удержать его, встал с места и проревел:
— Он был гнусным соглядатаем! Соглядатаем! И говорил все это лишь для того, чтобы отсрочить справедливое наказание!"
"— Но он говорил это! — отчеканил Цицерон, делая ударение на каждом слове и наступая на Верреса.
