А там, в подклети три сундучка много лет пылятся с золотыми, серебряными и медными монетами. Начерпай пригоршней каких надо, а захочешь – и все забирай, мне они отродясь не нужны. Там и каменья яхонтовые есть.
Волхв Двусмысл нервно сглотнул подкативший ком и срывающимся голосом просипел:
– Благодарствую, Великая, но такие дары я принять не могу. Ежели Радогост в степи снесу, сгинет он там под дождем и снегом, а злата червоного мне и подавно не надо. Увидят – убьют сразу. А вот медяков, пожалуй, можно, да и серебришка совсем чуть-чуть, чтобы тяжесть медную не таскать.
Яга безразлично кивнула.
– Книгу забери! Я на нее печать страха наложу. Один ты сможешь видеть ее и открывать, а после твоей смерти – последователь или ученик. А от злата зря отказываешься. Для сей книги обложку кожаную закажешь в Новгороде и ларь. Школу хранителей создашь, коли она и впрямь такая бесценная. На все это деньга нужна, вот и возьми.
– Так только заикнись, что Радогост у меня, честные люди тотчас на кол посадят гузкой на острие, а ежели золотишком блеснешь, то просто зарубят.
– А ты в пещеры на Рипейский камень уходи, там и схоронись, там же и Радогост спрячешь.
Волхв хмуро кивнул – он осознал, что хранить величайшую людскую книгу ему придется всю жизнь, и при этом ревностно искать преемника – ученика, которому можно будет передать реликвию с последним вздохом. В том хаосе, который завертел Чернобог на огромном пространстве от ордынского гуляй-поля до последнего моря португальских инфантов, сохранить летопись будет невероятно трудно, если это вообще возможно.
Двусмысл размышлял долго, а затем решился идти к камню, но в конце следующей весны, не раньше.
Баба Яга так обрадовалась решению волхва, что даже кинулась его обнимать и целовать, чем изрядно напугала своего учителя.
В тот же день Аука принес задушенного кабанчика-сеголетка, мягонького и свеженького.
Распотрошили, нарубили крупными кусками, насадили на рожны, нажгли углей. Баба Яга что-то нашептывала над готовящимся мясом, измельченными травками посыпала, то одной, то другой, а под самый конец посолила совсем чуть-чуть.
Изрекла:"
"– Соль дороже золота! А ну-ка, Двусмысл, пошукай в сенях пудовую амфору с красным вином. Припоминаю, что где-то там я ее припрятала давным-давно.
И вино греческое сыскалось. Керамическая амфора, расписанная бегущими голыми копейщиками и черными быками, была тяжела и неподъемна. Двусмысл сливал вино в глубокий ковшик, да к столу нес.
Пировали четыре дня.
