Вот у них-то в ларце я потом и нашла эти денежки, да и не только – там и камушки самоцветные были. А их поганый драккар с полосатым парусом я после затопила в самом глубоком омуте Итиля.
Брат толмач так и застыл с открытым ртом.
– Что? Что она сказала о золоте? – епископ Пернштейн принялся дергать его за рукав. – Где она его прячет?
Толмач что-то такое рассмотрел в глазах Бабы Яги, что даже непроизвольно попятился.
Баба Яга заскучала. Эти неинтересные серые людишки хотят только одного – денег и прочих сокровищ.
Ведьма поняла, что ее всенепременно будут пытать, а затем обязательно убьют страшной смертью. Она перестала отвечать на вопросы толмача и принялась незаметно нашептывать заклинание «Оковы падут»."
"– Съплескание от ненавидити в мир людиэ. Изгрызи вервь в прах. Пожирай жельзо сам. Оковы падут!
Епископ и другие присутствующие в каземате монахи подумали, что пойманная колдунья просто неприятно шамкает беззубым ртом. Когда же суровая корабельная веревка прямо у них на глазах истлела и осыпалась трухой на влажные камни подземелья, священнослужители почувствовали себя неуютно в этом замкнутом помещении, рядом с настоящей свирепой колдуньей.
Следом звякнула спавшая цепь, изъеденная бурой ржавчиной.
Факел вывалился из рук брата Лукаса, а епископ Пернштейн вытянул перед собой крест, пытаясь отгородиться от сатанинских козней.
Баба Яга криво усмехнулась, и сверкнув темными глазами, угрожающе зарычала.
– Спасайтесь, глупцы!
Для того чтобы понять эту фразу, переводчик никому не потребовался.
Монахи рванулись из камеры, падая и наступая друг на друга. Так люди убегают только от смерти, в панике, в кошмарном, запредельном страхе! Позади всех недорезанной свиньей визжал епископ Пернштейн.
А вот она шла следом, степенно и не торопясь.
Посмеиваясь, Баба Яга держала в правой руке выроненный факел.
С трудом поднявшись по узкой винтовой лестнице, верещащая и полностью деморализованная группа монахов вывалилась на монастырский двор. Они расползались в разные стороны, с тревогой поглядывая на вход в подземелье.
Кто-то из монахов, кто побойчее и посмелее, подскочил к двери, захлопнул ее, двумя руками крутанул тяжелый кованый засов и, повернувшись к остальным, довольно закричал.
– Мышка в мышеловке!
Но тут двухпудовая дверь с грохотом сорвалась с петель и в облаке пыли и ярких небесных искорок пришлепнула молодого монаха, размазав его о грубую брусчатку внутреннего дворика Домского собора.
