— Угу… Осталось только в этом убедить шпану…
— Да… Нууу… И ты понимаешь, что это все будет возможно только за дольку малую, сотрудничество…
— Это что такое?
— Ну не бедокурить так, что бы вся Москва ужасалась — типа воюйте там, на периферии, втихую, но без жертв среди гражданского населения…
— Как в Японии?
— Что, «Как в Японии»?..
— Там же «Якудза» не вне закона… — если тихо и спокойно, то обкладывайте данью бизнес — это типа национальной традиции у них, только налог с этого дохода в казну государства платите…
— Охренеть можно! Ну, ты понял…
В этот же вечер я доложил подробно о состоявшемся разговоре Андрею Пылеву.
Он несколько раз переспрашивал о подробностях, дважды о себе — точно ли эти менты не хотят, чтобы он сидел. Я ответил, что было сказано: «один из Пылевых» — понимая, что не один ни за что не захочет.
Старший Пылев спросил моего мнения, на что я ответил:
— Андрюх… Ну верить-то сразу — глупо. Можно послать парламентера, или я не знаю… там, кого угодно, хоть Влада Тыщенко, ему точно ничего не сделают, а через посредника всегда проще начинать… Может Илюху Рыжкова — он адвокат, вообще все ровно будет… — Договорились продолжить обсуждение завтра.
«Завтра» перекладывалось на завтра, а послезавтра на… пока не решили вообще ничего не отвечать, посмотреть на реакцию.
Реакция не замедлила себя долго ждать — теперь позвонил Андрей Саратов, встретились там же, если я не ошибаюсь, в ресторане «Белый конь».
Все повторилось, кроме переданного Трушкиным добавления: «Если не согласятся — разорвем к «ядрене фене»!».
На первое предложение отвечал, что передать передал, но ответа пока нет. На это реакция ожидалась быстрой. И она последовала в виде отказа. Было и третье предложение, на которое мне дали указание отследить занимающихся делом Рядовского и Трушкина и устранить по возможности быстрее.
Я занялся, но делать ничего не собирался. Интуиция подсказывала, что хорошо это не кончится, но будет еще хуже, если стрелять.
Отследив обоих от работы до места жительства, я представлял, как они однажды сопроводят так кого-нибудь из моих членов семьи и выйдут на меня. Я понимал, что жалости ко мне не будет и на йоту, скорее всего, расстреляют при задержании, но рука все равно не поднималась, даже в воображении.
«Да пусть будет, как будет» — я покинул эту мысль, к которой никогда больше не возвращался.
