Меня, увидев, типа «дружески» кивнул: «Добрый день» — вежливый! Я даже отвечать не стала, мол, «куда уж добрее». При прощании мимо гроба просеменил — наблюдая, как на него смотрят окружающие. Явно в его «котелке» крутилась мысль «чур меня!». Убийство Тимура лишний раз убедило его, что он выбрал правильную сторону, встав за спиной тех, с кем сила. Если следствие и Небо обошли его вниманием, то только в силу его ничтожности!»
Я пишу эти строки, снова вспоминая о том времени, не потому что хочу или мне это нравится — люди, большей частью честные и во многом замечательные, хоть и попавшие в криминал, так же как и я тогдашний, притягивают меня из прошлого, словно прося: ««Солдат», скажи о нас, мы тоже были люди! Скажи, иначе другие, приходящие такими же незрячими, уйдут вслед нам!» — я возвращаюсь, но всегда прохожу мимо вот таких ничтожеств, волею судеб часто оказывающихся выше более достойных, отвечающих запросам времени и требованиям обстоятельств.
Эти боятся рядом с собой иметь лучших себя, опасаясь за свою участь, опираются не на себя и свое, а на кого-то и чужое, с наслаждением наблюдая, как это чья-то сила расправляется с настоящими индивидуальностями по их наводке, часто ошибочной и всегда ненужной…
Так было испокон века, имеет место сегодня, тем же полон будет социум и в будущем! Для меня всегда было загадкой, каким образом бесталанность, бездарность, вредность, очевидные всем и каждому, находят опоры и рычаги для движения наверх.
Вся ценность людей, обладающих такими качествами, состоит лишь в мираже преданности, растворяющемся при первом же легком ветерке только кажущейся опасности, а их невероятная выживаемость воплощается в нахождении следующего кормильца, ищущего пресмыкающегося льстивого ординарца для своего эгоизма — коль есть товар, значит есть и спрос…
«Юрий Петрович Головин держался с «марволятами», — продолжают строки того же дневника, — «под «прикрытием» того же Вячеслава, видно, что не полностью правильно понимающего происходящее.
Не доволен он был и парой крепких ребят, присланных ему в помощь, как сказал Ческис.
Толи в нем сомневались, толи дело не чисто…
Обострившееся зрение и нюх, как у хищника, кидали мое внимание в разные стороны, ища, откуда лучил негатив. Не многих я запомнила, но эту группу товарищей память зафиксировала навсегда, вплоть до рисунков на шарфиках и запахов одеколонов.
Саркисов, так же сразу выделив их, не подал никому руки. В глазах Ческиса и Галушко был точно страх, замешательство.
