— Ты знаешь, что делают с Леди, которые изменяют своим Лордам? — продолжаю я, как будто ей есть до этого дело. — Неважно, изнасилование это или Леди добровольно раздвигает ноги. Измена — это измена. Я не говорю, что согласен с этим, но таковы правила.
Я пожимаю плечами, глядя, как с каждой секундой растет ее ненависть ко мне.
Я снова поднимаю бедра, чтобы достать свой перочинный нож. Я открываю его и провожу им по дрожащему бедру Элли, стараясь не порезать ее.
— Лорд тащит ее в собор, брыкающуюся и кричащую. Раздевает ее догола, привязывает к алтарю на глазах у прихожан.
Затем Лорд передает корзину для пожертвований своим заполнившим скамьи собратьям. Но вместо денег в корзину кладут бритвенные лезвия. Затем, один за другим, Лорды встают, подходят к алтарю и режут его Леди. Кровь — это цена, которую мы все должны заплатить.
Я провожу кончиком лезвия между ног Элии, и она напрягается. Медленно я провожу им вверх и по ее животу.
— Конечно, есть правила. Ее Лорд отдает приказы. Не резать слишком глубоко.
Не более двух дюймов в длину. Держаться подальше от ее пизды… Правил может быть столько, сколько захочет Лорд. Она его жена. Его жертва.
Я подношу нож к ее груди и провожу им по пирсингу, заставляя ее вздрогнуть.
— Я слышал истории, но видел это только один раз. На втором курсе. Муж рано вернулся домой с задания и застал ее стоящей на коленях перед его братом. Он выстрелил в брата, убил его прямо там. Решил, что ей нужна более мучительная судьба. У него было только одно правило — чтобы она была мертва к тому времени, когда они закончат.
Боже, я никогда не забуду эти крики. Как они отдавались эхом. Это продолжалось часами. Столько крови. Так я решил не убивать Дэвида так быстро.
Ее отяжелевший взгляд встречается с моим, и я снова опускаю нож ей между ног.
— Смысл в том, чтобы сделать Леди как можно более уродливой. Неважно, любит он ее или нет. Важно то, что она ушла от него. Мы все заинтересованы в верности, преданности. Это то, что я люблю в тебе, Элли.
Она хнычет от употребления слова на букву «Л».
Придвинув стул к своим раздвинутым ногам, я подношу нож к ее заклеенным губам, и Элли неудержимо трясется. Ее глаза устремлены на меня, и я вижу, как они наполняются слезами, задаваясь вопросом, сколько времени потребуется, чтобы сломить ее. Элли слишком сильна для своего собственного блага. Она моргает, и слезы проливаются на ее ресницы и падают на ленту.
— Он хорошо обучил тебя, Элли, — говорю я, и рыдания сотрясают ее тело.
