– Сделка с Киганом почти завершена, – говорю я, нажимая кнопку «Приготовить» на кофейном автомате. – Монахини переезжают через две недели, задолго до запланированного Киганом сноса здания. У нас в разработке пресс-релиз, и мать-настоятельница согласилась рассказать об этом местным СМИ.
– Дело не в сделке с Киганом. Речь идет о твоих обязательствах перед этой компанией.
Я смотрю на янтарную жидкость, брызжущую в одноразовый стаканчик.
– Я не понимаю. Я следил за всем остальным удаленно.
Я слышу, как Валдман отодвигает стул.
– Что ж, я не знаю, как сказать это деликатно, поэтому скажу прямо. Когда прошлой зимой ты сказал мне, что у твоей матери обнаружили рак, я был готов позволить тебе работать так, как тебе удобно, потому что предполагал, что она вскоре умрет. Но уже больше полугода твое внимание разделено, и не такого рвения я ищу для своей фирмы, – его голос становится заговорщически тихим. – Я знаю, ты можешь добиться большего. Скоро я уйду на пенсию и хочу, чтобы ты занял это кресло, мой мальчик.
Но я не могу посадить тебя в него, пока не буду уверен, что ты будешь ставить компанию на первое место.
Автомат заканчивает с противным шипением и выключается.
– Вы… – слова настолько безумны, что мне с трудом удается сформулировать их. – Вы просите меня выбрать между моей матерью и работой?"
"– Это звучит слишком жестко, когда ты так говоришь. Думай об этом как о перераспределении. Тебе придется перераспределить свое время, чтобы вернуться к профессиональному уровню. И как только ты покажешь мне, что можешь это сделать, тогда я готов вручить тебе ключи от королевства.
– Его голос звучит по-отечески, почти тепло, как будто он чувствует, что прямо сейчас проявляет отеческое великодушие. Тем временем мой настоящий отец стоит, прислонившись к окну, и смотрит на шоссе, ссутулив свои широкие плечи.
– Нет, – говорю я, и возражение дается мне так легко, может быть, даже слишком легко, учитывая, что раньше больше всего на свете я хотел именно этого.
Кабинет Валдмана, кресло Валдмана.
Быть королем мудаков, самым большим угрем в аквариуме.
Но больше я этого не хочу, и с потрясением я осознаю, что это даже не из-за моей мамы и даже не из-за жестокого ультиматума Валдмана. Это из-за Зенни и того мужчины, которым я стал, узнав ее.
– Нет? – Голос Валдмана звучит удивленно, как будто он думает, что я шучу. – Шон, будь благоразумен…
– Я веду себя разумно. Моя мать умирает. Я остаюсь с ней. Спасибо вам за звонок.
А потом вешаю трубку.
