– Чьей?
– Своей и ее собственной.
– За что?
– За транжирство.
Все одновременно перестали жевать и уставились на агронома.
– С вами рядом, оказывается, можно транжирить? – съерничал Андрей.
– Я двадцать лет откладывал деньги на похороны. Прятал их в чемодане, который лежал на антресолях. Далеко так лежал, с табуретки рукой не дотянешься. И вдруг однажды вижу – пыль наверху как-то странно стерта. Я – в чемодан, а там лежат какие-то мелкие купюры, а полумиллиона нет. Оказывается, она их изъяла и купила себе шубу с сапогами.
А мне сказала, что премию дали!
– Шубу за полмиллиона? Из шкуры дракона? – поперхнулся Андрюша.
– Ну, это в конце девяностых было, перед дефолтом. Деньги другие, молодой человек.
– Так и молодец, что потратила. Они бы в пыль превратились, – фыркнула Батутовна.
– А когда жена померла, хоронить-то мне ее не на что было! – возмутился Данила.
– Так она же после дефолта померла, все равно твои миллионы обесценились! – Пелагея дала себе слово не реагировать на болтовню агронома, но снова не сдержалась.
– Нет, она прямо перед кризисом умерла, я бы сумел на эти деньги ее достойно упокоить, – в голосе старика была досада.
– Вот бедняга, даже не успела шубу с сапогами поносить, – посочувствовал Хуан.
– Я их сразу спрятал, чо добро снашивать, – сказал Данила Константинович и тут же сменил тему: – Вот ты, Пелагея, зачем пироги с корочкой делаешь? Не по зубам мне они, жесткие очень.
– Ах ты, мразь! – Батутовна схватила старое вафельное полотенце и набросилась на деда: – Это ты ее в могилу загнал, не дал поносить меха, не дал в красивой обуви понежиться.
Гнида ты позорная! Уезжай, ненавижу тебя!
Она лупила Данилу что есть мочи, и если бы в руках ее оказалась не тряпка, а какой-нибудь твердый предмет, забила бы мужика до смерти.
– Да остановите ее! – визжал агроном. Из однозубого рта во все стороны летели куски пирога.
Батутовну остановили. Анатоль вырвал из ее рук полотенце, намочил и положил на морщинистый лоб. Бабка рыдала. Испанец накапал в чашку валокордина и влил ей в рот.
Андрюша взял за грудки Данилу Константиновича, вытащил в коридор и прижал к стене. Под их ногами путались повзрослевшие рыжие котята.
– Дед, вали отсюда! – процедил он сквозь зубы. – Ты че, не видишь, тебе здесь не рады. А бабуля моя ножом мужа своего убила. Если ненароком тебя прирежет, мы рыдать не будем, закопаем в лесу – никто и не хватится.
Агроном пнул тапком котенка, угомонился, стих, но не уехал. Поднялся к себе в мансарду и переждал катаклизм.
