Суд не имел возможности подвергнуть сомнению их показания во время перекрестных допросов. Свидетелей кражи зерна было несколько – не от одного округа, а от трех или четырех. Перечень произведений Праксителя, Фидия, Поликлета, Мирона, Стронгилиона и других знаменитых скульпторов, которые Веррес поместил в свою коллекцию, был сопровожден купчими, из которых явствовало, что, например, бывший владелец статуи Купидона работы Праксителя фактически был принужден отдать Верресу свою собственность.
Улик была масса, и все тяжкие, неоспоримые. Это было похоже на наводнение: воровство захлестывалось валом злоупотреблений властью, одна волна эксплуатации следовала за другой – и так в течение девяти дней. Первое слушание суда закончилось на четырнадцатый день секстилия.
Гортензия трясло, когда он покидал суд. Веррес попытался заговорить с ним, но он сердито замотал головой.
– К тебе домой! – рявкнул он. – И захвати своих шуринов!"
"Дом Гая Верреса располагался в лучшей части Палатина. Хотя он был одним из самых больших на этом холме, но огромное количество произведений искусства еле втискивалось в него, так что жилой дом был похож на переполненный склад у какого-нибудь скульптора на Велабре. Там, где нельзя было водрузить статуи или повесить картины, громоздились буфеты, в которых были расставлены необъятные коллекции золотой и серебряной посуды или драгоценностей, лежали рулоны великолепных вышивок.
Столы из тетраклиниса редчайших рисунков на ножках из слоновой кости и золота жались вплотную к позолоченным креслам или изящным ложам. Снаружи, в саду перистиля, красовалось множество статуй, в большинстве бронзовых, хотя золото и серебро тоже блестело. Истинный хаос, вмещавший в себя пятнадцать лет непрерывного грабежа.
Четверо заговорщиков собрались в кабинете Верреса, представлявшем собой такую же мешанину прекрасного, и устроились там, где драгоценные предметы оставляли им место.
– Тебе придется уехать в добровольную ссылку, – сказал Гортензий.
Веррес ахнул:
– Ты шутишь! Ведь еще будет второе слушание! Твоя речь оправдает меня!
– Ты дурак! – не выдержал Гортензий.
