Сам я с Южного Урала, из Башкирии.
– Вот оно как… А после войны кем будешь?
– Председателем колхоза, – уверенно проговорил Курбатов.
– Только ведь для этого учиться много нужно.
– А я учебы не боюсь, я люблю учиться.
– Ты осилишь, – поддержал младший сержант, – выучишься, а там и председателем колхоза станешь.
Неожиданно поблизости хрустнула ветка, и из-за кустов на них вышли два красноармейца и капитан, сопровождавшие двух военнопленных в немецкой форме – крупного лейтенанта с мускулистыми руками и рядового – худенького, жилистого, с остроносым лицом.
Побросав цигарки, Елисеев с Курбатовым мгновенно вскочили с места, наставили на подошедших автоматы:
– Стой! Кто идет?
Шедший впереди капитан доброжелательно улыбнулся, показав крепкие белые зубы.
– Ага, пост! Все правильно, нас предупреждали. Два дня плутаем. – Соблюдая дистанцию, он вытащил из нагрудного кармана гимнастерки документ и продемонстрировал его дозорным: – Капитан военной контрразведки СМЕРШ Одинцов. – После чего сложил удостоверение и аккуратно упрятал его на место.
Продолжая доброжелательно улыбаться, обратился к Курбатову: – Ты автоматом-то не шибко тряси, а то он и пальнуть может… А вот предписание начальника управления СМЕРШ Первого Белорусского фронта генерал-лейтенанта Зеленина. А в нем отмечено, что всем военнослужащим надлежит оказывать группе капитана Одинцова всяческое содействие.
– Разрешите взглянуть на документ? – попросил младший сержант Елисеев.
– Ваше право, товарищ младший сержант, – охотно согласился капитан.
– Пожалуйста!
Елисеев взял удостоверение. Внимательно его осмотрел. Ничего такого, что могло бы насторожить. Печать четкая, просматривается каждая буква; подпись на месте – размашистая, угловатая, именно так расписывается генерал-лейтенант Зеленин.
Елисеев вернул предписание, капитан аккуратно свернул его и положил обратно в нагрудный карман.
Что-то во внешности жизнерадостного капитана младшему сержанту Елисееву не понравилось. Ощущение было на уровне инстинкта, что позволяет распознать в хаосе вещей серьезную опасность.
Но оно незримо ускользало, за него невозможно было зацепиться. А может, все дело в холодно-надменном взгляде, с которым смершевец посматривал на бойцов? Все это – субъективно, тут дело в другом… У всех пятерых – чистые сапоги, как будто они только что вышли из реки! А ведь офицер сказал, что они два дня по лесам плутают, за это время обувь должна была изрядно испачкаться.
