Но Княжна оказалась жестокой и непримиримой. Вот я и познал силу ее ненависти. Она лишила меня самого главного – своей любви и любви дочери. Неужели реально считает, что мне не надо? Что променял их? Да, согласен, поступил как урод. Да почему как, именно урод и сволочь! Но неужели жена, которая всегда так тонко чувствовала меня, всерьез поверила, что они мне не нужны. Наташка знала меня как облупленного! Не могла она в это поверить! Не должна была! Дала бы шанс объяснить, выслушала бы, потом уж судила и карала!
– С наступающим, – ответил на очередное поздравление.
Мне многие звонили и писали, кроме самых важных. У меня даже не было возможности Еве подарок передать. Я купил ей огромный кукольный дом. Он в детской дожидался ее, только уверенность, что она вернется туда, таяла как вчерашний снег – Москва встречала Новый год слякотью и грязью.
Для жены тоже кое-что приготовил, надеюсь, примет. Ваньке отправил в Питер большую железную дорогу. Я говорил с ним сегодня по видеосвязи: он спрашивал, когда приеду, грустил, что в декабре так и не встретились, но не капризничал, принял ответ, что у меня не получилось.
Мне было сложно. Отказывать ему, и быть рядом. Он стал живым свидетельством моих потерь. Невинный мальчик, без вины виноватый. Я не мог допустить, чтобы во мне расцвело разрушительное малодушие. Не хотел отталкивать доверившего мне душу ребенка, но внутри росла сосущая пустота и горечь. Нужно переждать. Сейчас неподходящее время для серьезных решений.
Даже Юля почуяла неладное, когда получила на январь строго фиксированную сумму на оплату счетов за обучение и сверху в пять раз меньше, исключительно на расходы ребенка. Теперь себя, любимую, пусть сама обеспечивает. Такими темпами еще умолять начнет, чтобы наша сделка не сорвалась. Но в ней я уже не уверен. Я больше ни в чем не уверен. В любом случае в том виде, в каком изначально планировал строить семейное будущее, ему уже не быть. Теперь это нереально. А, скорее всего, это никогда не было возможно.
Просто я оказался фееричным долбоебом.
– Привет, мам, – мне категорически не давали напиться.
– Ром, может, все же приедешь? Тетя Валя с Павлом у меня. Девчонки мои.
Своими девочками она называла подруг: бальзаковского возраста, но с молодой душой. Мама, наверняка, собрала людей, чтобы не остаться один на один с воспоминаниями, которые не с кем разделить. Даже нас, сыновей, рядом нет. Со мной понятно. Где Артема носило не ясно.
