Часть семьи? Эти слова звучат как обещание. Как нечто большее, чем просто встреча.
Игорь, стоя рядом, кидает на меня выжидательный взгляд, как будто подталкивает: «Ну давай, соглашайся».
Я вздыхаю, признавая поражение.
— Ладно, — выдыхаю наконец. — Но тогда давайте живее собирайтесь. Ещё за соком заезжать.
Дорога до больницы проходит в молчании. Я сижу на заднем сиденье, крепко сжимая сумку на коленях. Машина плывет по улицам, за окном мелькают серые дома, обледенелые деревья. В голове всё крутится одно и то же: как меня примет баба Шура? Её же мне не нужно впечатлять, а всё равно ощущение, будто сдаю экзамен.
Мирон бросает на меня взгляды в зеркало заднего вида, его уголки губ едва заметно подрагивают в сдержанной улыбке. Он замечает мою нервозность, но ничего не говорит. Это в его стиле — наблюдать и молчать.
Игорь тоже тихо сидит. Обычно разговорчивый, сейчас он кажется замкнутым, как будто думает о своём. Весь вид подростка говорит, что он тоже переживает, и это, почему-то, заставляет меня собраться и перестать быть перепуганной размазней.
— Долго бабулю не терзайте, — предупреждает врач, провожая нас к палате. — Она только ночью в себя пришла. Риски ещё очень высокие.
— Конечно, — кивает Мирон. — Мы поняли.
Когда мы подходим к палате, в коридоре тихо. Мирон придерживает дверь, давая мне войти первой. Внутри пахнет лекарствами, а приборы мерно щёлкают.
На кровати лежит баба Шура, укрытая почти до подбородка. Бледная, дышит тяжеловато. Веки сомкнуты. Но едва слышит наши шаги, как тут же открывает глаза.
При виде нас её лицо светлеет, а на губах расцветает хоть и слабая, но всё же улыбка.
— Ох, мои дорогие пришли! — радостно восклицает она, чуть приподнимаясь на подушке. — Ну-ка, идите сюда, хулиганы.
Игорь первым подскакивает к кровати, наклоняется, целует её в лоб, а она сжимает своей пухлой рукой его предплечье, будто журит за что-то. Потом её взгляд скользит на меня.
— А это кто такая красавица? — спрашивает она, сузив глаза, словно изучает меня.
Сначала я думаю, что она меня не узнала.
Неудивительно, ведь в тот момент она была на грани жизни и смерти, когда впервые увидела меня. Но потом вижу, что бабушка прекрасно помнит меня."
"— Это Люба, бабуль, — отвечает Мирон, оборачиваясь ко мне. — Та самая.
Её глаза расширяются, а затем она расплывается в широкой улыбке.
— Вот это поворот, — произносит она, кивнув одобрительно. — Ну что ж, девонька, ты мне уже нравишься. Красавица, умница, да еще и терпит этого упрямца. Это ж подвиг.
