Он сидел на кухонном полу, положив руки на согнутые колени и прикрыв глаза, и Маша со страхом следила за тем, как быстро его пальцы перебирают четки, сделанные Костей прошлым летом из вишневых косточек. В самих четках не было ничего пугающего, но Сергей отщелкивал их с монотонной равномерностью, и звук действовал Маше на нервы.
– Сережа, надо написать заявление, – наконец не выдержала она.
Бабкин не отреагировал. Это тоже было страшно: он совсем не смотрел на нее и, кажется, даже не слышал. Она понимала, что он чувствует, но ничем не могла ему помочь.
Год назад на них с Костей покушались, и Маша помнила свой безумный страх за сына, прижимавшегося к стене подъезда, запах пропахшей потом и куревом куртки от одного из тех, кто держал нож у ее горла, прикосновение чьей-то влажной руки к своей… И еще у нее тогда отчего-то закладывало уши.
После покушения их спрятали в загородном доме у приятеля Илюшина, и пока Сергей с Макаром искали нападавших, они провели несколько невыносимых недель. Невыносимых потому, что каждую минуту она боялась услышать звонок, сообщающий ей о несчастье с Сергеем.
Ей снились кошмары: люди в черных масках нападали на дом приютившего их человека, проходили сквозь стены и убивали всю его семью – жену с двумя детьми, пожилую тетушку, брата-студента, – а затем принимались искать их с Костей. Во дворе она боялась отходить от собак – двух гигантских белых алабаев, неприязненно поглядывавших на чужую женщину и ее ребенка, за которым она следовала по пятам[3].
Когда Бабкин, расследовав дело, приехал за ними, он нашел Машу поправившейся на пять килограммов и был от души рад, что с ней все в порядке. Она не стала ему рассказывать, что две недели только и делала, что ела – постоянно жевала все, что попадало под руку, пару раз даже сорвала стебли весенней травы, которая оказалась горькой. Как-то ночью, проснувшись от страшного сна, она побоялась идти на кухню по темному дому и сжевала лист бумаги, на котором днем рисовал Костя. После этого ей удалось уснуть.
– Нужно написать заявление, – повторила Маша, сдерживаясь, чтобы не вырвать у Сергея щелкавшие четки. – И позвонить твоим ребятам, с которыми ты раньше работал. Мише, Вадиму…
Бабкин не пошевельнулся.
– Господи, Сережа, ну скажи же хоть что-нибудь! Уже два часа прошло!
Он открыл глаза и уставился на нее с таким удивлением, словно вообще не ожидал, что она находится на кухне.
– Пойдем спать, – сказал он, помолчав. – Машка, не бери в голову.
