– По-моему, вам уже должны были сказать, что я приехал просто подышать морским воздухом. Или мне повторить?
– Не испытывай мое терпение, – злобно проговорил Пятируков. – Можешь корчить из себя кого угодно, только учти, что вся твоя сноровка закончится, если тебе вдруг переломают пальцы. Ты явно напрашиваешься, фраерок!
– Я так понимаю, – сказал Рубинштейн в пространство, – что старика укусила бешеная собака. И после того, как она тебя укусила, – отнесся он уже конкретно к Пятирукову, – сдохла от зависти. Потому что с тобой ей все равно не сравниться.
Жорж не удержался и фыркнул:
– Однако! Бедная собака!
– Николай, – настойчиво спросила Розалия, – зачем ты это делаешь?
– Делаю что? – спросил игрок.
– Ты готов поссориться с людьми, которые вовсе не желают тебе зла, из-за какой-то белокурой дряни с желтыми глазами, даже не обращающей на тебя внимания. – Розалия покачала головой. – Ведь дело в ней, так? Только в ней? – Рубинштейн молчал. – Мальчик мой, скажи только слово, и я найду тебе дюжину девок куда лучше, чем она!
Рубинштейн сделал вид, что зевает, и прикрыл рот рукой.
Пытаться им что-то объяснить? Зачем – все равно никогда не поймут…
– Дарю всех девок вашему другу, – указал игрок глазами на Жоржа. – Чтобы он не крестился от ужаса всякий раз, когда ему приходится спать с вами в одной постели… тетушка."
"Это был нечестный прием, выбранный совершенно осознанно, и удар пришелся в самое больное место. Розалия побледнела и заморгала глазами. Жорж оцепенел.
– Ублюдок, – мрачно обронил Пятируков.
И вслед за тем длинно и грязно выругался.
Чья-то тень упала на стол, и Рубинштейн увидел, что граф Лукашевский, сложив газету, подошел к ним.
– Я же вам сразу сказал – бесполезно с ним разговаривать, – небрежно бросил граф. – Вчера мы были вместе на вечере, и он даже не пытался намекнуть мне, что баронесса Корф – совершенно другое лицо.
– Ты еще пожалеешь, что держишь ее сторону, – проскрежетал Пятируков. – И столичная дамочка тоже. Вы все пожалеете!
Розалия беззвучно плакала, и все ее гигантское тело сотрясалось от рыданий.
Рубинштейн поднялся с места.
– Не люблю угрозы, – сказал он спокойно, – и никогда не любил. Но вас я предупреждаю. Если с Амалией что-то произойдет, я убью вас всех и даже колебаться не стану. – Затем сердечно улыбнулся и повернулся к Розалии. – Кстати, моя мать говорила, что ты воровала у нее кольца. И вообще, что худшей подруги, чем ты, у нее в жизни не было.
– Сколько слов, и каких! – покачал головой Лукашевский.
