— А ты у нас кто? Судья? Бог? Ты какого хрена решила, что можешь решать, кто и что заслужил, а? — давила на меня мама.
— Он бил нас годами, мам. Годами! Тебе самой не кажется, что это ненормально? Ненормально то, что мы считали это нормальным.
— Тебя за твой поганый язык, вообще, убить мало, — выплюнула мама ядовито.
Я качнула головой и молча проглотила эту грязь.
— И что он тебе наплёл? Насчёт дяди Миши, — уточнила я.
— Правду. Сказал, что это всё из-за тебя. Это ты пришла и задницей крутила перед ними. А Боря пытался тебя защитить.
А если бы этот Мишка его ножницами, а? Ты об этом своим куриным мозгом подумала?
— Угу, — кивнула я, поджав губы. — То есть он тебе не рассказал, как они оба пытались меня раздеть и даже почти раздели, а потом начали драться, так как на словах не могли решить, кто из них первым будет меня насиловать? Насиловать, мам. Я ни перед кем задницей не крутила. Я пришла с работы, чтобы взять вещи и уехать к Вадиму, когда узнала, что тебя и Кати не будет до утра.
— Конечно! — фыркнула мама саркастично.
— Ты, поди, только и ждала момента, когда меня не будет, чтобы лечь под него. Мало тебе того, что он за учёбу твою платит, так тебе больше его денег понадобилось? Наверное, долго ждала, когда меня рядом не будет и можно будет ноги перед ним раздвинуть? Ещё этого попугая в красной куртке домой начала водить, чтобы ревность вызвать. Боря мне всё рассказал. Да я и сама всё прекрасно видела.
— Ты дура? — собственный голос казался мне чужим. — Он хотел меня изнасиловать.
Изнасиловать, мам! Видишь эти синяки? Видишь? — я оттянула ворот толстовки, показывая следу удушения. Подняла край толстовки, показывая синяки, которые возникли в результате моего сопротивления. — Или тебе напомнить, как часто он специально подлавливал меня голой, выламывая двери в туалете? А как трусы мои нюхал, рассказать?
— Заткнись! Заткнись, тварь! — она снова начала кричать и в этот раз, что было сил, ударила меня по лицу ладонью. Больно стало не из-за удара, а из-за того, что она отрицает очевидное и не верит собственной дочери, которую, казалось бы, должна защищать во что бы то ни стало.
— Сука! Ненавижу тебя! Всю жизнь ты мне испортила. Всю!
— Я испортила? Тебе? — я улыбалась сквозь слёзы. Проглотила колючий комок из боли и обиды, вставший поперек горла и постаралась нацепить на лицо маску безразличия. — А что ты сделала хорошего? Для меня, для Кати? Что? Хоть одну вещь назови. Хотя бы одну.
— Пошла вон отсюда, — выплюнула она в ответ.
