И про разницу в возрасте он прав, и про мое былое неприятие отношений и моногамии в принципе. Но прошлое свое я отменить не могу, так же как и отказаться от будущего. В погоне за тем, чего мне по-настоящему хочется, я тот еще эгоист.
— Так получилось, Семен. Я ничего специально не планировал. Яна была бы последней из тех, к кому я приблизился, можешь не сомневаться. Но сердцу, и правда, не прикажешь.
— Сердцу? Какое на хер у тебя сердце? В штанах которое? Ты, тварь, чем думал? И ведь, сука, знал все… что девчонка неиспорченная, и что за достойного замуж ее выдать хочу.
Шлюхами элитными нажрался, теперь на невинность потянуло. Мог бы любую из клуба своего взять — толпами там ходят и ноги готовы раздвинуть.
Так я, блядь, и взял.
— Я люблю ее. Она любит меня. Я, конечно, могу еще кучу оскорблений от тебя стерпеть, и ты во многом будешь прав, но ничего уже не изменишь.
Мое вылетевшее признание нисколько Семена не трогает, впрочем, как и упоминание о чувствах Яны — маска праведной злости и желания меня расчленить даже на секунду не дрогнула.
— В чем я буду прав? Я, блядь, шлюх с тобой в бане делил, видел, как ты пальцы провинившимся ломал. Всю твою грязную подноготную знаю. Думаешь, мне такой зять, как ты, нужен?
— А как же: «Ты и Яна - моя единственная семья»? — не удерживаюсь от усмешки. И снова прав был Серега: то, что как друг я для Галича хорош, не означает, что гожусь в спутники его дочери. Не то чтобы я этого сам не знал, но слышать вслух неприятно.
— Какая ты мне, сука, семья после этого? Я тебе доверял.
Не только бабки свои доверил, но и за дочерью присматривать. Ты же в дом ко мне приходил, за столом моим сидел, в глаза смотрел, тварь неблагодарная.
С каждым его новым оскорблением во мне поднимается раздражение: то, что Семену новость пришлась не по вкусу, не означает, что из меня можно делать пацана для битья и разбрасываться голословными обвинениями. Чувства вины он мне все равно не внушит, и лимит моего терпения подходит к концу.
— Так, может, не стоило просить присматривать? Ты же не дурак, чтобы не понимать: Яне давно не восемь, она красивая женщина, а я живой мужик. Она меня пятнадцать лет любила, если ты не в курсе, и подарок мой детский хранила. Очевидно, не так ты внимателен был к своей дочери, раз ничего не замечал.
— Как полюбила, так и разлюбит, — холодно произносит Семен. Таким тоном он на моей памяти много лет назад людей под себя ломал. — Ты к ней не притронешься больше.
