"
"В тот вечер, когда она спустилась с куском остывшего пирога на тарелке и остановилась перед дверью Таньки, исполненная восхищения своим добрым поступком, восхищения, приправленного капелькой любопытства – как там живется этой потаскушке? что она скажет, увидев прекрасную Эльвиру? – и услышала голоса за дверью, ее охватило оцепенение. В голосе Антона, доносившемся из-за двери, звучала нежность, какой она никогда не слышала в нем раньше и даже не могла представить, что ее – почти ее – мужчина может быть так ласков с женщиной.
– Глупенькая моя… маленькая… ну что ты придумала?
Тонкие фанерные двери, щели, в которые может пробраться мышь… Она слышала голоса так хорошо, будто стояла не в коридоре, а пряталась в шкафу рядом с ними – разморенными любовью, раскинувшимися на скрипучем диване друг напротив друга.
– Я устала, понял? Надоело, что ты приходишь ко мне, только чтобы… – Танька употребила крепкое слово, приправила его матерком, от которого Эльвиру бросило в краску. – Иди трахаться к своим шлюхам.
– Дура ты, дура, – ласково протянул Соколов. – Иди сюда, дурочка.
– Пошел к черту! Прячешься от всех, бабам своим врешь…
– Я им не вру… К тому же тебе-то что до них?
– Мне на них плевать. Мне самой надоело с тобой партизанить.
– Ну так не партизань. Партизанка моя…
– Отпусти!
Шепоток, хихиканье…
– Партизанить и незачем, Сонька-то на тебя похожа… Подрастет – все заметят. Тише! Кажется, проснулась…
– Лежи, тебе показалось.
Скрип дивана, шаги…
– Да, показалось. Ладно, проваливай.
Мне работать надо.
– Не прогоняй, Танюша! Куда я пойду? Я тебя люблю.
– Любишь, как же! Хорош зубы заговаривать, иди.
– Не любил бы, не ходил бы к тебе весь год… Оп! Поймал!
Из-за двери раздались негромкий смех, возня.
– Замуж за меня выйдешь? – каким-то придушенным голосом проговорил Антон, когда возня стихла. – Слышишь, Танька, выходи за меня замуж.
Не в силах больше слушать, Эльвира сжала руку в кулак и постучала в дверь. В наступившей тишине упал стул, и прошлепали по полу босые ноги, а затем Танька выглянула в коридор.
Спокойствие Эльвиры было следствием не выдержки, а какого-то омертвения чувств. Пока она говорила с Любашиной, пока стояла перед дверью, прислушиваясь, но слыша лишь негромкое мяуканье младенца, Эльвира не испытывала почти ничего. Только холод, состаривший ее на много лет.
Но когда она поднималась по лестнице, чувства в ее душе начали оттаивать. И первым оттаяло бешенство, вторым – отчаяние, а третьим – надежда.
