Все беды, которые свалились на мои плечи, произошли из-за мужа! Если бы не Демид, я бы не бежала сломя голову, чтобы успеть собрать вещи и скрыться до его прихода. Если бы не дружок Демида, я бы не упала с лестницы. Если бы не измена Демида, мое сердце не было сейчас похоже на клочки ткани. Если бы Демид любил меня по-настоящему, он никогда бы меня не предал и не заявил, что наш малыш может встать между нами, а я должна от него избавиться. Если бы Демид меня любил, он был бы сейчас рядом со мной и помогал справиться с неотпускающим меня страхом перед темным будущим.
Если бы только муж меня любил…
Сейчас я нахожусь на четвертой стадии принятия горя — депрессия. Все, что могу — лежать на кровати и плакать, плакать, плакать…
Медсестры даже присылали ко мне психолога, но я отказалась с ним разговаривать. Как открыть душу тому, чьего лица даже не видишь? Не говоря уже о том, что, если я позволю себе хотя бы слово сказать о произошедшем, краник прорвет. В таком случае мне придется окончательно поверить в то, что моей жизни больше нет — она разрушена.
Нужно будет выстраивать новую на руинах… в темноте.
— Вы уверены? — настаивает Олег Викторович. — Насколько я знаю, вам уже назначили лечение и вы начали проходить терапию. По идее, должны были появиться улучшения.
Доктор замолкает. Я тоже ничего не говорю. Тишина повисает в палате, пропахнувший различного рода лекарствами. А когда она затягивается, понимаю, что Олег Викторович от меня не отстанет.
Поэтому набираю полные легкие воздуха и выдыхаю:
— Да, я уверена.
На самом деле, сегодня утром, открыв глаза мне показалось что-то я вижу мутные силуэты. Надежда крыльями бабочек успела вспыхнуть в груди, но стоило моргнуть, я снова погрузилась во тьму.
Такого разворачивания мне еще никогда не доводилось испытывать. В тот момент мне стало физически больно. Казалось, что кинжал, который так и не вытащили из моей груди, несколько раз основательно повернули. Вдобавок захотелось всадить что-то острое в глаза, чтобы быть уж точно уверенной, что зрение ко мне не вернется.
Лучше беспробудная темнота, чем надежда, которую у тебя отнимают словно по щелчку пальца.
— Хорошо, — как-то подозрительно произносит доктор, из-за чего я вся напрягаюсь. — Вы не против, если я проверю ваши глаза? — настойчивость пропитывает каждое его слово.
Сначала хочу сказать, что “против”, но быстро понимаю, что Олег Викторович вряд ли отстанет. Я ведь не его пациентка, а он все равно находится здесь.
