Илья, не торопясь, складывает бумаги, желает уходящим хорошего дня и плодотворной работы, при этом меня будто не замечает, словно я пустое место.
Наконец, все расходятся, и мы остаемся с ним наедине. Мартынов, заправив руки в карманы, отходит к окну, и развернувшись ко мне спиной, смотрит вниз, на дорогу. Молчит, минут пять, наверное, не меньше. Я тоже стою, молчу. Мне нечего ему сказать. Да и желания нет совершенно. Потому что даже смотреть в его сторону неприятно, сразу фантазия накидывает варианты того, как они проводят теплые семейные вечера.
"
"— Если я увижу, что ты крутишься рядом с моей женой, у тебя будут проблемы, — наконец выдает ледяным голосом, без единой эмоции.
— Уволишь? — хмыкаю, с трудом удерживая нервную усмешку. Смеяться вообще не хочется.
Этот уволит, запросто. Вышвырнет, как ненужный хлам, а если захочет, то вообще кислород перекроет, лишив возможности работать. Чертовски гадко ощущать себя беспомощным. Я привык быть на вершине, привык, что передо мной склоняются, а теперь сам вишу на волоске, потому что Мартынов главнее.
— К твоей работе нареканий нет, — произносит ровно и делает паузу.
— Но? — усмехаюсь невесело.
— Только дай мне повод, хоть малейший, и вылетишь отсюда. И ни в одну нормальную компанию тебя не возьмут. Гарантирую.
Видать, я ему нужен на своем месте, раз сразу не раздавил, а остановился на предупреждении. Но понимаю, что ошибок не простит, малейший недочет и Мартынов запросто меня утопит. Черт. Не думал, что когда-нибудь в такой ситуации окажусь.
Эх, Варя-Варя…
Присматриваюсь к нему — хмурый, собранный, на лице равнодушная маска, в глазах бескрайний лед, и внезапно понимаю, что ему тоже не сахарно. Похоже, милая, добрая, ласковая Варенька всем душу разворотила. И Мартынова, не смотря на все их «доверительные отношения», ломает не хуже, чем меня. Он любит ее! Почему-то горько становится от понимания этого.
— Тоже встрял? — интересуюсь с вымученным сарказмом, — дала Варенька жару?
— Заткнись, — ледяным тоном осаждает, да мне и самому не хочется продолжать.
— Я все понял, — поднимаю руки, признавая свое поражение.
— Похвально.
Мне хочется только одного — уйти, поэтому отступаю к дверям, одну фразу только напоследок роняя:
— Если ты делал ей больно, она не простит. А я уверен — ты делал. И не раз. Потому что лаской так перевоспитать невозможно. Так что готовься, должок с процентами возвращать будет. Да ты и сам это знаешь. Знаешь и поэтому боишься, что с тобой она тоже не останется.
