Но у нее не получилось свое понимание и чувство воплотить. Только из-за ее самоотверженности. Она же со мною из России невенчанная уехала и вопреки родительской воле…
– А если бы с родителями осталась, то вместе с ними и погибла бы, – сказала Таня.
Мамин отец был предводителем дворянства Серпуховского уезда, его арестовали вместе с женой в двадцать втором году, и, поскольку об их судьбе до сих пор ничего не было известно, мало оставалось сомнений в том, что они тогда же и были расстреляны. И теперь уже, конечно, не имело значения, что когда-то мамины родители были против ее брака со студентом Луговским, сыном мценского мещанина, который пешком пришел в Москву и выучился на медные деньги…
Отец ничего не ответил.
Они шли по Интернациональной, прежней Дворянской, улице. Таня хотела показать ее отцу, потому что дома здесь были один другого краше. Особенно здание железнодорожной больницы с угловым трехгранным эркером ей нравилось – оно было выстроено в стиле модерн, однако с разностильными окнами.
Но за разговором они забыли об архитектуре.
– Папа, – спросила Таня, – а почему ты все-таки решил вернуться из Парижа в Москву? Только из-за немцев?
Отец еще немного помолчал.
– Не только, – наконец ответил он. – Хотя это, конечно, было главным. Я понимал, что немцы начнут войну и победят в Европе, и точно так же понимал, что они не победят в России. А жить при фашизме я не хотел все же больше, чем при коммунизме, следовательно, оставалось только вернуться в Россию, хотя я не питал на ее счет никаких иллюзий.
Он снова замолчал.
– А почему еще? – не вытерпев, спросила Таня.
– Потому что меня стали настоятельно втягивать в деятельность, которая мне была чужда, – нехотя ответил он. – Я ведь и вообще не слишком общителен, а истерический патриотизм с нехорошим душком… Как-то мама вытащила меня в гости к Юрьевым – может быть, ты их помнишь, они на рю Бонапарт жили."
"– Да, – кивнула Таня. – У них кот был очень красивый, белый с голубыми глазами. Звали Ужас.
– Кота не помню, а люди у них собирались сомнительные.
В частности, в тот вечер был Сергей Яковлевич Эфрон, супруг Цветаевой, поэтессы. Человек он, по моим наблюдениям, совершенно никчемный, даже трогательный в этом смысле. Однако при всей своей никчемности участвовал в белом движении, из Крыма ушел с армией Врангеля. И весьма он страстно в тот вечер доказывал, что все мы, дескать, должны теперь кровью искупить свою вину перед родиной. Слышать это мне было отвратительно.
