А что она могла сказать? Она была уже совсем не та девочка, которая, только-только приехав из Франции, была уверена в том, что все люди более или менее доброжелательны друг к другу и, уж во всяком случае, готовы друг другу помочь. Она и в Москве уже не была той наивной девочкой, а три дня, когда война лавиной катилась по Белоруссии, от границы к деревне Замосточье, переменили Таню совершенно.
Она лежала, стиснув зубы, на жестком топчане, в чужой бедной хате, в чужой деревне, понимала, что никому здесь нет дела до ее жизни, и еще яснее понимала, что никто ей не поможет свою жизнь спасти.
Когда занавеска перед топчаном вдруг отодвинулась, Таня закрыла глаза. Наверное, тетка Ядвига хотела здесь, в Танином закутке, что-то взять с собой в дорогу, и зачем было вынуждать ее к каким-то неловким оправданиям? Или к тому, что не стала бы она оправдываться… Лучше было сделать вид, что спишь.
– Подымайся, – услышала Таня. – Что теплое есть, все на себя надевай. А с собой ничога не бери – нема, куда вещи класти.
Хутчэй, Татьяна, нема часу.
«Хутчэй значит быстрее, – зачем-то подумала Таня. – А нема часу – нет времени. Нет времени?..»
Она быстро села на топчане и пролепетала:
– Вы мне? Мне говорите, тетя Ядвига?
– А кому ж? Не детинься, Татьяна! – прикрикнула та. – Святло не запальвай, одевайся и на двор выходь – с нами пойдешь.
Тетка Ядвига говорила на той смеси русского и белорусского, которую доцент Фролевич, руководитель Таниной фольклорной практики, называл трасянкой. Не верилось, что все это было с нею – Москва, университет, лекции по славянскому фольклору… Она была так увлечена учебой, так захвачена удивительными произрастаниями русских слов, которые вдруг открылись ей, когда она начала учиться! Она ведь и в деревне Замосточье задержалась, хотя практика была окончена и вся группа уже уехала в Москву, – задержалась потому, что занялась сравнительным изучением русских и белорусских народных сказок.
Вот и вышла ей сказка народная…
– Ты говори, говори, – сказал Дима.
Он сел на длинную скамейку у стола и Таню потянул за руку, чтобы она села рядом. – Тебе легче ведь, когда ты про это говоришь, да?
– Да.
Таня кивнула и улыбнулась – хотя и слабо улыбнулась, но все-таки. До сих пор, до сегодняшнего вечера, говорить она об этом не могла вообще.
Но когда она стала рассказывать дальше – быстро, захлебываясь не столько словами, сколько воспоминаниями, – улыбка исчезла с ее лица."
"– Самое страшное было в Сапеговичах.
