Вина эта стояла на заднем плане ее сознания, пока она занималась насущными делами: топила баню, парилась в ней вместе с притихшей, заторможенной какой-то Нинкой, ужинала, вернее, делала вид, что ужинает, чтобы уговорить дочку поесть, пила чай… Но когда Нинка улеглась наконец в постель и уснула – точно уснула, хотя и вздрагивала во сне, Ольга проверила, – то эта вина вышла на передний план и притянула к себе все мысли.
«Я же прекрасно видела, что он такое, этот ее возлюбленный! – ворочаясь в кровати без сна, думала Ольга.
– В самом деле быдло, больше ничего. С первого дня я это поняла, да что там с первого дня – с первого часа. И все Нинкины глупости видела, все ее наивности в отношениях с ним. Как мама это назвала – младенческая лихость? Да, именно, лучше и не скажешь. И видела я это, и думала, что надо бы ей подсказать, предупредить ее, объяснить… И не подсказала, и не предупредила, и не объяснила».
Наверное, мама была права и в том, что Ольгины советы все равно не помогли бы Нинке.
Скорее всего, та лишь в очередной раз фыркнула бы что-нибудь такое же независимое, как и по-детски наивное. Но ведь Ольга не давала ей советов совсем не потому, что понимала их тщетность!
Она просто не хотела той душевной работы, которая потребовалась бы, если бы она решила вмешаться в отношения дочери с этим чужим и чуждым им всем человеком. Она не находила в себе сил для такой работы, да и не пыталась их искать, потому что занята была только собой – своей любовью, своим отчаянием, своей неопределенностью.
Это стало для нее важнее того, что всегда составляло ее жизнь, – важнее мужа, работы и, как оказалось, важнее собственного ребенка.
И кого же теперь было винить в том, что ребенок остался один на один с наглым хамом? Не ребенка этого глупого, конечно, а себя. Только себя."
"Вот это чувство – вины, злости на себя – не касалось уже ее сердца одним лишь кратким прикосновением, а билось в нем постоянно, ровно и остро.
«Мало ли что ей в голову могло бы прийти? – с содроганием подумала Ольга.
– Что она с собой сотворить надумала бы со всей своей детской дури? Секунда, шаг – и все, и потеряла бы я ее. Все бы я потеряла».
И это тоже было правдой. Она в самом деле чуть не потеряла все, что было сутью ее жизни. При мысли об этом Ольге становилось физически дурно.
Она встала, набросила халат. Ей было душно, лицо горело, а тело пронизывала при этом холодная дрожь и в горле стоял колючий, острый ком.
