Смешно: ни один человек на свете не удержит ее от сцены, если Лейла решит, что пришло время устроить скандал. Ни один человек на свете, кроме меня. А у меня разговор очень короткий и выражения далеки от тех, которые стоит упоминать среди плюшевых мишек и товаров для новорожденных.
— Передай мои искренние пожелания, — говорю я. Идиотский разговор, потому что мы преследуем разные цели. Мне глубоко плевать на внука тетки — кажется, десятого по счету — матери не плевать на то, почему я выбрал Еву, а не порядочную мусульманку.
Лейла готова разорвать нас с Евой на части, а Ева… Моя Осень просто пытается приспособиться и не разбиться о рифы моего прошлого.
— Будет очень вежливо прийти и поздравить ее лично, — продолжает мать.
— Я не делал этого пять лет, — пожимаю плечами, — так что предпочту сохранить традицию.
— Кто она? — наконец, взрывается Лейла. Она явно не слышала ни слова, потому что была слишком увлечена составлением плана уничтожения женщины, которая стала ее заменой. — Твоя очередная игрушка? Еще одна попытка позлить семью? Сделать всем назло? Брыкаться и корчить самостоятельного?
— Я могу подождать в машине, — спокойно, с достоинством говорит Ева.
Если слова Лейлы ее и задели, то даже мне не удается прочесть это за ее невозмутимым видом.
Горжусь ею. В самом деле чертовски горжусь: то, как она себя ведет, не дает втянуть себя в спор, игнорирует провокации просто идеально. Поэтому плюю на все: поворачиваюсь и легко, едва касаясь, целую ее в губы.
— Я быстро, — говорю, напоследок чуть сильнее сжав ее пальцы.
— Могу взять кофе в стаканчиках, хочешь?
— Было бы неплохо.
— Была рада с вами познакомиться, — говорит Осень моей матери, сдабривает слова вежливой улыбкой, переводит взгляд на Лейлу, желает ей хорошего дня — и у ходит, унося с собой пальму первенства в сегодняшнем состязании на звание самого здравомыслящего в нашем квартете.
Глава двадцать шестая: Ветер
— Снова протестуешь? — качает головой мать, вгрызаясь в меня укором.
— Просто живу, как считаю нужным, — отвечаю я."
"На самом деле, это будет разговор матери и сына, которые видятся два-три раза в год по большим праздникам: злой, до краев наполненный взаимными упреками и сдобренный вечной темой о том, как и во имя чьего счастья я должен жить.
— Она христианка? Иудейка? — снова лезет с вопросами Лейла, и я снова ее игнорирую.
— Ты поступаешь необдуманно, — более сдержана в словах моя мать, но ее взгляд так же зол.
