Это не я, это она посоветовала, – торопливо добавила Женька, заметив мой гневный взгляд, и тут же сорвалась на крик: – Мы в милицию звонить будем?
Я быстро набрала номер и обомлела от счастья, когда мне гаркнули в ухо:
– Дежурный слушает.
– Алло, – несколько суетливо начала я, – мы здесь киллера поймали, правда, он утверждает, что сотрудник милиции… а его весь Питер ищет. Мы Сашке звонили, он из питерского отделения, забыла номер, у нас машину угнали на Инженерной, это их участок, Сашка сидит в семнадцатом кабинете, фамилию тоже не помню, так вот, он в курсе, но от него толку мало, потому что он почти всегда пьян.
Быстрее сюда, и спецназ, спецназ давайте…
– Девушка, вы сами-то сегодня сколько выпили? – вздохнул дежурный."
"– Да вы что? – сатанея, крикнула я. – У нас тут четверо отравленных, один труп, киллер, говорит, что мент, старуха, которая труп стащила, и еще псих, а нам до утра дожить надо.
– Какие отравленные, какой труп?
– Труп хозяина дома Илларионова Льва Николаевича, а отравленные – его охрана, есть еще псих, то есть адвокат, утверждает, что невменяемый…
– Что вы за чепуху болтаете? – услышали мы гневный окрик, обернулись и увидели Олимпиаду, она стояла в трех шагах от нас, сложив руки на груди и сверкая глазами, и под этим взглядом я, как под гипнозом, повесила трубку.
– Никакая не чепуха, – рявкнула Женька. – Льва Николаевича убили.
– Да вы спятили, – развела руками старуха. – Я только что от него. В доме бардак, охрана перепилась, и вы орете, точно у вас на закорках черти танцуют.
– Лев Николаевич жив? – растерялась Женька, глядя на меня и как будто ища поддержки.
– Конечно. С чего бы ему умереть?
– Ведьма врет, – ахнула Женька, я кивнула, а Олимпиада, нахмурившись, сказала:
– Все точно с ума посходили.
– Где Лев Николаевич? – пискнула я.
– У себя. Спит, приболел немного.
– Приболел?
– Да, температура поднялась с вечера. А вас где носило? Почему на ужине не были?
– Мы… – начала я и бросилась по коридору, Женька за мной, а за ней Олимпиада, кряхтя и охая.
Я первой ворвалась в спальню – горел ночник, халат валялся в кресле, а на кровати лежал Лев Николаевич. Бледный, постаревший, с обмотанной платком шеей, в нелепом колпаке, но живой, вне всякого сомнения, потому что при нашем появлении открыл глаза и даже поднял голову с подушки.
– Что случилось? – сонно щурясь, спросил он. Внутри у меня что-то булькнуло, и я ухватилась за Женьку, чтобы не грохнуться в обморок.
– Вы живы? – брякнула подружка.
