— Ишь! Я вот знала, что должна бдеть! На ночь глядя решила сбежать! Куда собралась без проверки? Я все Алевтине скажу! Прикрывать вас, шалашовок, не будууу.
УУУ — это ее похоже на подвывание выдры в период случки. Мне почему-то вспомнился поход в зоопарк. Было бы смешно все это. Да. Если бы не так грустно.
— Куда, говорю, ночью-то собралась?
Задает вопрос скрипучим мерзким голосом, а я вскидываю с иронией бровки. Улыбаюсь мило. Есть оружие против таких. Спокойствие и равнодушие.
Бабке мое молчание не нравится.
— Чего молчишь?!
Что и требовалось доказать. Вопрос не заставил себя ждать.
— Знаем мы таких… видали… вона внучок мой ненаглядный на вот такой вот лимите женился… Всю плешь ему проела, дрянь такая, к родной бабуле перестал приезжать мой ненаглядный… неизвестно, чем кормит женушка его. Исхудал весь…
Это, на секундочку, она про бритоголового упыря стокилограммового с внешностью настоящего рецидивиста говорит."
"Помню, как однажды столкнулась с дитятком на лестницах и как мне вот этот золотой мальчик пройти не давал.
Зажал у стены и жвачку свою жевал, гоняя на языке с хлюпким звуком. Пока глаза водянистые осматривали мою трепыхающуюся фигурку.
— Ничо такая. Че делаешь вечерком? Могу заглянуть. Одиночество скрасить, гыыы…
Передергивает от одного накатившего воспоминания. Не помню, как мне удалось тогда от него убежать и юркнуть в квартиру, закрывшись на все замки.
На мою радость, скоро Витек обзавелся девушкой. Как там говорят, на каждую кастрюлю своя крышка, так вот эта “крышка” всех быстро и разом построила.
Скандал с Фоминочной на весь двор был.
Воспоминания развеивает крякающий рык:
— С дороги уйди!
Бурчит бабулька и шаркает в мою сторону, а я смотрю на ее тапки с крокодилами и премило улыбаюсь.
Две раззявленные пасти бедолаг, угодивших под стопы Фоминичны, видимо, беззвучно орут, требуя спасения, которое они, скорей всего, найдут на мусорке, если бабулька сжалится и все же выбросит тапки с несчастными мордами крокодилов.
— Говорю, куда собралась. А?!
Издает Фоминична воинственный клич племени “Зоркий глаз”, временно украшенный ячменём, так что про зоркость здесь явно лишнее, и я, наконец, отвечаю:
— Съезжаю я.
— Давно пора. Ключи давай.
Каркает и я протягиваю злой старушенции свой экземпляр.
Выхватывает связку из моих рук как-то бодренько. Шаркающей походкой проходит дальше. А до меня, наконец, доходит, что какашечные кляксы на выцветшем халате ничто иное, как ужасающий принт с когда-то розовыми павлинами.
