Я через минутку освобожусь.
Когда Таня вышла, Василий удивился изменениям, которые произошли в ее внешнем виде. Сколько времени прошло со дня их знакомства, ночного пиршества, когда он звонил во Львов? Не так уж и много. Но Таня перестала быть веселой общительной девушкой, уже нет в ее глазах прежнего блеска, да и одеваться она стала как-то… слишком по-женски, хотя ведь девушка еще, не успела обабиться.
— Что с тобой, Тюнюша? — ласково спросил он. — Ты сама не своя.
— Мне посоветоваться с тобой надо, Васенька, — грустно улыбнулась девушка.
— Ты не спешишь? Может, дела у тебя, работа, а тут я со своими девичьими капризами и страхами.
— Ну, вот что, — сделал шутливо-строгое лицо Василий. — На этот момент у меня самое главное дело — это ты.
— Тогда поговорим по дороге? Мне нужно занести подруге стерилизатор со шприцами. Я у нее брала, уколы отцу делала.
Квартира подруги оказалась на этой же улице. Татьяна уверенно поднялась на третий этаж, достала ключи и отперла дверь. В квартире было чистенько и опрятно, как в старинной девичьей светелке.
Вязанные крючком салфетки, фарфоровые статуэтки, пианино. Татьяна прошла к круглому столу под большим желто-зеленым абажуром с кистями и положила стерилизатор на скатерть. Ивлиев смотрел на нее, на обстановку квартиры, пытаясь скрыть улыбку. Неужели девушка решилась на близость с ним и взяла у подруги ключи? Это было приятно сознавать, но это… как-то не входило в его планы. Сейчас предстоит отказать ей, а значит, нанести обиду. Он представил, как Тане станет стыдно за свой поступок, и ему самому сделалось нехорошо.
Выпутываться из щекотливой ситуации не пришлось. Таня села на стул с высокой резной спинкой, сложила руки на коленях и опустила голову.
— Танюша, что с тобой? — шагнул к ней Ивлиев.
— Беда у меня, Вася. Не знаю еще какая, но я чувствую. Страшно мне. Помоги, а?
— Рассказывай! — Василий подвинул второй стул и сел рядом с девушкой, пытаясь заглянуть ей в глаза.
— Отец пить стал, — прошептала Таня и задумчиво посмотрела в окно.
— Понимаешь, раньше он равнодушен был к спиртному, бывало, даже отказывался во время застолий. А тут несколько дней уже каждый день, каждый день. И все время молчит. Вот что страшно, Васенька! Молчит он. Ходит угрюмый или лежит, отвернувшись лицом к стене, и молчит. А ведь мы с ним были лучшие друзья, я всегда с ним все обсуждала, делилась всем. Мы часами могли разговаривать. А тут — стена молчания. Дико это!
— Так, подожди, Танюша! — Ивлиев коснулся руки девушки.
