Жалко! А здесь, я смотрю, воры-то свой реквизит не пожалели и на месте оставили. Не сходится, ваше сиятельство, такое дело. Не я это.
Старик был прав. Инструмент оставили у самого сейфа, судя по всему, за ненадобностью. Глуповато было бы думать о том, будто сделано это потому, что грабитель почувствовал раскаяние и решил, будто бы это его последний преступный подвиг. Скорее всего, здесь было нечто другое, например, куда приятнее выносить из здания сумку, до самого верха напичканную деньгами, чем инструменты, ставшие ненужными.
"
"Старик был прав и в другом — в действиях медвежатника четко прослеживался один и тот же почерк. Здесь напрочь отсутствовал элемент случайности и непрофессионализма. Грабитель не поступал наугад, как это случается порой с карманником, когда он орудует на большом базаре. Он длительное время изучал объект грабежа, возможно, устраивался в банк даже служащим. Изготавливал соответствующие инструменты и, выбрав удачный момент, совершал грабеж.
Примерно по такой же схеме было совершено последнее преступление. Причем он никогда не забирал с собой изготовленные инструменты, справедливо считая, что вырученные деньги вполне компенсируют потерю.
— Ладно, Матвей, пошутил я.
— Я свое на каторге отсидел честно, — строго отозвался старик, — и обратно возвращаться никак не собираюсь.
— А ты ведь всерьез обиделся, — Григорий Васильевич поднялся с кресла.
Кресло печально скрипнуло, почувствовав на подлокотниках тяжесть могучего тела генерала.
— А то, — хмыкнул старик, явно простив своего гостя.
— Ты вот что, Матвей Терентьевич, если что припомнишь, так сообщи мне по этому адресочку, — протянул Аристов визитку. — А когда злодея поймаем, за содействие вознаграждение получишь.
— И сколько же? — спросил старик, вчитываясь в адрес.
— Пятьдесят тысяч!
— Ого! Высоко этого злодея ценят. Моя голова поменьше весила. — В голосе Точилина ощущалась неподдельная обида, к которой отчетливо примешивались нотки зависти.
— Да уж, голубчик, времена очень поменялись.
Григорий Васильевич старательно натянул белые парадные перчатки и, в знак прощания приложив два пальца к виску, вышел из мастерской.
Старик приоткрыл портьеру и выглянул на улицу. Аристов вальяжно откинулся в кресло пролетки и, коснувшись тростью плеча возницы, произнес:
— Трогай, голубчик.
