И у каждого невольно закрадывалось сомнение: а не упрячет ли половой деньги в собственную кубышку? Да и благодарит он подозрительно усердно, как будто деньги и впрямь сыплются в его личный карман, а не идут на богоугодное дело.
— Благодарствую, — все ниже наклонял голову половой, не в силах отвести цепкого взгляда от целой горы ассигнаций."
"— Мы с вами люди торговые, господа, — произнес Георг Рудольфович, когда золотой поднос был торжественно водружен в самый центр стола, — и поэтому понимаем, что деньги любят счет.
Так что давайте посчитаем, сколько же здесь набралось. Егорка! — окликнул он шального малого. — Ты бы оказал господам услугу, сосчитал бы, сколько деньжищ на подносе.
— Сделаем, ваше благородие! — качнул забубенной головушкой малый и, согнувшись едва ли не наполовину, под настороженными и строгими взглядами банкиров принялся перебирать деньги длинными ловкими пальцами пианиста. — Триста тысяч триста, ваше благородие, — отошел в сторонку малый и мгновенно уменьшился в росте.
— Я что предлагаю, господа… Одна часть этих денег пойдет на организацию выставки, а другая — на поощрительный фонд, — улыбнулся Георг Рудольфович, показав большие и крепкие зубы.
— Пускай эти деньги пока полежат у Аристарха Акимыча. Хозяин он крепкий, половые у него смышленые, так что лучшего места пока не найти.
Банкиры на мгновение оторвались от стола и одобрительно закивали:
— Отчего ж, пусть постережет.
Аристарх Акимович растянул губы в доброжелательной улыбке и с чувством заверил:
— Не сумлевайтесь, господа, все будет так, как надобно.
— Аристарх скосил красноватые глаза в сторону россыпи «катенек».
— А теперь, господа, давайте закончим обед. А потом, как обещал Аристарх Акимович, нас ожидает развлечение. Знаете ли, барышни в Летнем саду уже дожидаются.
По залу пробежал понимающий смешок, шутка не была лишена серьезности.
Двое половых, слегка согнувшись под тяжестью, внесли в зал два ящика шампанского «Редер». Дорогое и крепкое.
— Выпивка, господа, за счет заведения. Пейте на здоровье.
Подарок оказался кстати.
Глава 7
Григорий Васильевич укоризненно посмотрел на молодого человека.
— Папеньке не говорить?! Да я тебя, поганца, на каторгу упеку за твои злодеяния. А ты — папенька! Пороли тебя, видно, маловато.
— Не порол меня папенька, — едва не хныкал детина лет двадцати. — Любил он меня.
— А надо бы, — с воодушевлением заметил Аристов, — нужно было бы спускать с тебя порты до колен при малейшей провинности да лупить прутьями по княжеской заднице.
