Еще год назад он мечтал о том, что будет заниматься международными операциями, а финансовых акул станет удивлять своей прозорливостью, но вся его деятельность упиралась в то, что он подклеивает обветшавшие бумаги и складывает папки в аккуратные стопки.
— Не могу открыть, — наконец признался секретарь, отходя в сторону.
— Вот как! — Глаза Некрасова нехорошо сузились. — Ломайте дверь, — неожиданно распорядился он. — Ну что вы стоите, как два болвана?! — неожиданно прикрикнул он на застывших городовых. — Кому сказано, ломайте дверь!
— Как же, господин управляющий, неужто так сразу, — робко запротестовал один из городовых.
Но Некрасов, уже предчувствуя самое худшее, командовал через стиснутые зубы:
— Ломайте дверь, кому сказал!
— Ну, взялись! — Городовые надавили плечами на дверь, но она стойко выдерживала натиск. — Еще давай! Еще!
Под ударами дверь слегка пошатнулась, но не сдалась.
— Господин управляющий, так не взять, надо бы чем-то запор поддеть.
— Ну чего стоишь?! Беги за ломом! — распорядился управляющий.
Лицо его сделалось совсем серым. Очень похоже, что оправдывались самые худшие опасения.
— Это я мигом, — устремился по коридору городовой.
Через минуту он вернулся с небольшим ломиком, вставив его немного повыше замка, с усилием надавил. Получалось плохо, запор не поддавался, дверь как будто бы вросла в пол.
— Давай вдвоем, — сказал стоявший рядом городовой, надавливая на ломик.
Дверь протестующе заскрипела, а потом, сдавшись окончательно, с треском отворилась, выворачивая с корнем глубоко запрятанный запор.
Их взору предстала страшная картина.
В самой середине комнаты зияло огромное отверстие. На полу валялась штукатурка, растоптанная в самых неожиданных местах, а три сейфа стояли распахнутыми, из которых, как требуха из вспоротой рыбы, осколками торчал развороченный металл, коробилась дорогая обшивка. Рядом валялся сломанный стул.
* * *Савелий воткнул в замочную скважину металлический прут и скомандовал:
— Похватали мешки и вниз!
— Савелий Николаевич, — запротестовал робко Васька Хруль, — да столько добра задаром пропадает!
— Ты что, на каторге гнить хочешь?! Вниз!
— Слушаюсь, Савелий Николаевич, — превратился в пострельца громила и послушно стал спускаться в проем, громыхая мешком, набитым драгоценностями.
В дверь ударили чем-то тяжелым. Затем еще раз. Сверху посыпалась штукатурка, забрызгав белой пылью одежду. Помедлив самую малость, Савелий достал из кармана розочку, швырнул ее на пол, после чего поспешил к проему.
