— Возможно потому, что я такой и есть, — уклончиво отвечает Демид и продолжает без перехода: — У тебя час на сборы. Через три часа у нас самолет.
***Наверное я чего-то такого и ожидала, поэтому и не позволяла себе расслабиться. Стоит нам войти в здание аэропорта, как я сразу замечаю Рустама с двумя охранниками. Они стоят у входа в зону предполетного досмотра и, увидев нас, даже не шевелятся.
Оборачиваюсь к Демиду.
— Ты опять?
— Не хочу потом поиметь лишние проблемы, — он даже не отрицает, чуть заметно пожимает плечами.
— Ты все еще можешь передумать. А я все еще не тяну на конченного отморозка.
— Тебе нужно было идти в режиссеры-постановщики, — бубню сердито. — Ты помешан на постановочных сценах!
— Я польщен, что ты такого высокого мнения о моих возможностях, но придется тебя разочаровать, — отвечает Демид. — Я не президент, чтобы перекрывать аэропорт и не впускать сюда Айдарова.
Внутренне сжимаюсь, хочется зажмуриться и закрыться руками. Но Рустам больше не делает попыток ни заговорить со мной, ни остановить.
Он просто стоит и смотрит.
И тогда я понимаю. Он ждет, когда мы подойдем ближе. Я никак не попаду на паспортный контроль и предполетный досмотр, минуя Рустама. А Демид не хочет вмешиваться.
Мы быстро проходим регистрацию и направляемся к пограничной зоне.
— Иди за мной, — приказывает Демид, и я иду, не чувствуя под собою ног."
"Сейчас мне предстоит самое тяжелое — пройти мимо Рустама, глядя ему в глаза. Он должен понять, что это мой окончательный выбор.
Но стоит войти в зону его воздействия, меня начинает трясти.
Заставляю себя поднять глаза и едва удерживаюсь от крика, увидев напряженный, полный боли взгляд. Муж больше ничего не говорит. Не просит, не угрожает Демиду, не уговаривает меня вернуться.
Он молчит и смотрит. Я тоже смотрю.
Его губа уже не кровит, ссадины обработаны. На первый взгляд особых шрамов не видно. Но я знаю, что у него, как и у меня — все внутри. Наши раны и шрамы, все там.
Иду, не отводя глаз, находясь в спасительном отупении.
Прохожу совсем близко, мы даже чуть касаемся друг друга рукавами. Кажется, он вот-вот сорвется, бросится ко мне. Его сдерживаемая ярость так и рвется сквозь внешнюю оболочку обманчивого спокойствия.
С трудом преодолеваю желание повернуть голову. Кусаю изнутри губы и когда разрываю зрительный контакт, мне явно слышится звон лопающихся уз, которыми мы были связаны. И еще некоторое время я ничего не слышу, оглушенная этими звуками.
