Уши покраснели, взгляд мечущийся, как у щенка, которого поймали на тёплом. Лицо его было простое, округлое, с мягкими чертами, и в нём не было ни злости, ни страха — только непонимание и детская обида. С одной стороны лба кудри слиплись от пота, рубашка висела мешком, а шнурки на ботинках были связаны узлом — один раз и навсегда.
— Я… я не подслушал… — начал он медленно, чуть ли не по слогам, сбиваясь и ковыряя пальцем пуговицу на груди. — Я просто… я пришёл… как всегда… Я знал, Надя здесь… Я дверь — тихо… потом — голос… Вы… разговариваете… я не мешал… Я в угол… Я сел… Я, как мышь… Я тихий…
Он замолчал, опустив голову, а потом поднял её с робкой надеждой:
— Можно… печеньку?.
.
Слова он проговаривал с трудом, словно жевал каждую фразу, перед тем как сказать — и всё равно они почти не соединялись меж собой. Говорил, как ребёнок, хотя внешне был мужиком, двадцать пять ему точно есть. Только вот время внутри него застыло где-то на шести-семи годах, а может, и того меньше. В голосе — ни тени лжи.
Только искренность и боязливое желание быть нужным.
Я вздохнул и кивнул:
— Можно, Гриша. Конечно, можно. Только в следующий раз — не прячься. Хорошо?
Он закивал, посерьёзнел:
— Я не буду… я хороший. Я Наде помогаю. Ящики таскал… там, в подвал. И ещё… я… мышь поймал. Настоящую. Живую…
Я хмыкнул и слегка потрепал его по плечу:
— Верю. Молодец. Только держись подальше от разговоров взрослых. А то — испугаешься. Или тебя кто-нибудь испугается.
Он замер, потом вдруг тихо сказал, почти на ухо:
— А я… видел.
Там… кто-то. За стеклом. Смотрел…
— Где? — напрягся я.
Он показал в сторону тёмного зала.
Но когда я обернулся — ничего там не увидел."
"— Ну ладно, — сказал я, похлопав его по плечу, — проехали. Только будь осторожен. А то не все такие добрые, как Надежда Ивановна. Вот и я тебя помял. Понял?
— Печенька будет? — спросил он, посмотрев на Надежду Ивановну.
— Будет, будет, — мягко улыбнулась она, — пойдём, я угощу. И ещё помогать будешь, да?
— Да! — кивнул он.
— Я… люблю музей.
Он пошёл за ней, немного волоча одну ногу, чуть припадая на бок, видимо, все-таки хорошо я его приложил об пол.
А я задержался в коридоре, слушая, как его шаги растворяются в гулком пространстве музея.
И вдруг подумал — а может, он видел больше, чем мы думаем? Ведь его никто не опасается, при нем могут разговаривать без утайки… Эх… Вот бы залезть к нему в голову и все выведать. Но это невозможно.
