— Следующий выстрел будет тебе в голову, Григорий.
Он замер. Дышал тяжело. Кровь растекалась под ним.
А я понял: спектакль окончен. И теперь — начнётся откровение.
Глава 28
Лазовский хрипел, кровь сочилась из ран и растекалась по полу, впитываясь, будто в землю, в трещины старого, истертого бетона. Чем больше крови вытекало, тем больше он слабел — но всё ещё держался. Лицо побелело, пальцы дрожат, впиваясь в плитку.
Я осмотрел его и прищурился. Вот то место, которое он совсем недавно прикрывал рукой. Мои предположения подтвердились.
Пулевое ранение. Входное отверстие сбоку, над печенью. Кровь на удивление быстро запеклась, рана будто старая, и это не моя пуля.
Я понял: в него уже попали до меня. Это стрелял Орлов, больше некому. А Григорий успел выследить его. Успел напасть. Убить. В том, что мой напарник мёртв, я больше не сомневался. Увидев, что стало с остальными Лазовскими, я знал: других вариантов просто не оставалось.
Гриша ещё дёрнулся вперёд, но уже не мог ползти. Остался лежать. Потом — рывком сел.
Опёрся спиной о холодную стену коридора. Дышал тяжело, отрывисто. В глазах плясал какой-то огонь — не животный страх, а что-то другое. Жгучее и чертовски осмысленное.
— Как… ты меня вычислил? — спросил вдруг он.
Голос был хриплым, но чётким. Никаких признаков умственной отсталости, никакого «дурачка». Чистая речь и твёрдое намерение узнать.
— У тебя пулевое ранение, — ответил я, кивнув на его живот. — Понял сразу, что это привет тебе от Орлова. А ты его, получается, убил…
Он усмехнулся, приподняв уголки губ.
— Убил… А теперь вот сам подыхаю. Эх… Как же я не хочу загнуться в этой вонючей норе… — зло процедил раненый. — Но, видимо, придётся.
Тот, кто это говорил, всё осознавал. Он уже ничем не напоминал того наивного, простоватого Гришу с пустыми глазами.
— Хорошо сыграл, — хмыкнул я. — Обдурил. Умственно отсталый, добряк, обиженный жизнью. Все тебе верили. Даже моя жена — психолог — не определила притворства. А она в своем деле специалист высокого уровня. Как ты так смог?
Он мотнул головой, не соглашаясь, глаза сузились до щелок.
— Я не играл… не притворялся. Я действительно болен. Был болен…
— Вот как? Не хочешь… рассказать? — я чуть наклонился, не отводя пистолета. — Обо всём, что произошло. Перед смертью. Облегчить, так сказать, душу. Ты же понимаешь, что это твои последние минуты. С такими ранами долго не живут.
Он снова усмехнулся. Сухо и презрительно.
— Облегчить душу? Душа… — проговорил он последнее слово, как оскорбление.
