Груша хотела сказать «нет», но не стала. Увидев, что князь в хорошем расположении духа, она осмелилась произнести:
— Прошло уже более двух месяцев, Константин Николаевич.
— Ты о чем, душенька? — спросил Урусов и поцеловал ее в щеку.
— Еще в августе вы обещали, что напишите мне вольную. А уже середина сентября, — выпалила она на одном дыхании, несчастно и настойчиво смотря в его серебристые глаза.
Константин так резко выпустил девушку, что Груша даже покачнулась. Он отвернулся и отошел.
— Ты опять завела этот разговор? — мрачно произнес князь, не поворачиваясь.
Груша, не видя выражения его лица, продолжала:
— Неужели я недостаточно времени была с вами? Сейчас ваша очередь выполнить обещанное.
Константин молчал и думал, как успокоить девушку. Как внушить ей, что она должна смириться со своим положением и перестать думать о том, что сможет оставить его.
Груша же напряженно размышляла о том, что сделала уже все возможное, чтобы доконать его своими капризами. Ей надоело постоянно играть несвойственную ей роль холодной жадной женщины.
Но, казалось, ничто не пронимало князя, на все ее капризы он смотрел сквозь пальцы и с удовольствием выполнял их.
Может быть, план Груши и ее няни и сработал бы с любым другим мужчиной, потому что не каждый отважился бы терпеть строптивую женщину рядом. Однако Агафья не учла одного обстоятельства — Урусов не был похож на других мужчин. Константин привык к женскому поклонению и обожанию. Стоило князю просто призывно взглянуть, и дамы сами падали в его объятья, исполняя все его желания.
Женщины страдали по нему и делали из-за него глупости. Урусов насмехался надо всем этим и считал себя невозможно привлекательным и неотразимым.
В его жизни никогда не было женщины, которая попыталась бы отвергнуть его страсть или осталась бы холодна. Никогда он не встречал женщины, которая бы пренебрегала им, не считалась с его желаниями и постоянно пыталась выскользнуть из рук. И это было для Урусова так ново и неизведанно, что Константин с безумным восторгом окунулся в непокорный, притягательный омут фиолетовых глаз.
Он с упоением пытался выполнить все желания Груши, даже не понимая, что все сильнее вязнет в трясине своей страсти. Изощренные капризы девушки вызывали в душе Урусова еще большее преклонение и безудержное вожделение к этой холодной строптивице.
— Константин Николаевич, вы слушаете меня? — спросила Груша уже осторожно, не понимая, почему он так долго молчит.
