Глаза ее горели, а ноздри хищно раздувались. Но в этот момент в трапезную вошли преподаватели. Ни одной женщины. Лишь мужчины среднего и весьма почтенного возрастов. Все замолчали и поднялись со своих мест, чтобы стоя поприветствовать их.
Поскольку в трапезной стоял невообразимый гул, на нас мало обращали внимания. Нет, на меня, конечно, бросали косые взгляды, как на суицидницу, но короткие и осуждающие. Хорошо пальцем у виска никто не крутил. Видимо, на Ашшуре это не принято. Но стоило повиснуть тишине, как мои слова о дороге, услышали все.
- Доброе утро, благородные ашассы, - поприветствовал ректор. Разумеется, благородные. К обучению в академии допускались ашассы рангом не ниже ши. Даже шасам это было недоступно. Что уж говорить о людях? Те из них, кто все же попал сюда, сейчас проворно разносили завтрак или с усердием выполняли другую, не самую почетную работу.
Хмм, его голос я помнила, а вот видеть до этого момента не приходилось. Вообще, память Нинель оказалась настолько избирательной, что постоянно приходилось напрягаться, чтобы хоть что-то прояснить.
Создавалось впечатление, что при жизни, девушка совсем себя не утруждала лишними мыслями. Жила, как планктон, до первого кита. В такие моменты я понимала Камака. Тут не нужно быть ни провидцем, ни богом. С подобным наплевательским отношением к своей судьбе долго не живут.
Итак, мужчина, которого мой отец называл Серпий, был уже не молод, но и не дряхл.
Он, по всей видимости, пользовался авторитетом, как среди преподавателей, так и среди учащихся. Его слушали, ему внимали и смотрели на него, если не с восхищением, то точно с глубокой симпатией. Это говорило о многом. Чтобы завоевать уважение столь разномастной компании, нужно быть поистине незаурядным ашассом, мудрым политиком, прекрасными оратором и талантливым стратегом. Не меньше.
При всем притом, шиен Хассер не отличался ни мощью, ни ростом, а имел ничем не примечательную внешность.
Худощавый, очень подвижный, одет в неброский серый камзол. Даже его рога аккуратно прижимались к голове. Но стоило посмотреть в его, наполненные мудростью, глаза, и взгляд отвести было уже сложно. И сейчас ректор взирал на меня так, словно видел впервые. Ах, да! Его привлекла моя реплика, по нелепой случайности прозвучавшая в полной тишине. И, разумеется, прежняя Нинель кардинально отличалась от обновленной.
