Немного света поступает, после абсолютной черни, глаза могут разглядеть очертания неровных скальных поверхностей и сводов, а уши после гула, во внезапно наступившей тишине, расслышать стук капель о камни, кап, кап, кап…
— Костя, — шепчу, потом поправляюсь, — Берти! Ты жив?
— Жив, Наихрабрейшая моя, — смеётся, — надеюсь не для того спрашиваешь, чтобы сразу здесь меня казнить?
— Ты гадёныш, Берти! — он лежит подо мной и улыбается совершенно безмятежно, будто не на камни свалился со своей ношей, а разлёгся на пляжном песочке, — зачем втащил меня за собой?
— Видела бы ты свою унылую мину, когда прощалась, — вот ведь, поросёнок, и не скроешь ничего, — я дал тебе подумать, осознать, и вернулся.
Тем более, сама сказала, что решать мне. Я вроде бы пока ещё мужчина?
— Безусловно, Берти! — тут уж крыть нечем.
— Так вот и решил! — меня волнует не это,
— Ты хочешь сказать, что прокрутился в этой мясорубке два раза подряд? Туда и обратно?!
— Чего не сделаешь ради богини? Выпал сюда, полежал, подумал и вернулся! Это тебе не на такси кататься: двойной тариф в один конец! Здесь всё бесплатно! Мотайся, не хочу!
— Если мне даже приплатят, обратно не полезу!
— Домой больше не вернёшься? — вот хитрец!
— Вернусь, конечно! Но сразу назад не смогу!
— Это только в первый раз страшно, с непривычки! И добро пожаловать в Оберон, любимая!
— Это вот этот склеп ты называл красотой? — ничего себе красота!
— Это старый разрушенный грот, я провалился в него случайно, когда скрывался от мага.
Интересно, кто-нибудь из предков знал, что в этих руинах воронка в иномирье?
Костя аккуратно стаскивает моё непослушное тело с себя, садится и пытается привести в вертикальное положение, но я, как ватная, лишённая позвоночника кукла, пластаюсь назад,
— Брось меня, командир, выходи сам!
— Ничего, ничего, сейчас реанимируем, — вот набрался! От меня, что ли?
Устроив мою голову на своих коленях, растирает виски, разминает ладони, пальцы, потом плечи и снова велит садиться, помогает.
Послушно пытаюсь, кажется получается, и мир вокруг переворачиваться перестаёт.
Потом, поднявшись сам, подхватывает меня подмышки и осторожно ставит на ноги. Они, как не мои: колени дрожат и подгибаются, а тело кажется непосильно тяжёлым для двух ватных палочек, которых я почти не чувствую.
Костя, подхватив одной рукой, второй снимает с меня куртку,
— Здесь не холодно, а снаружи, вообще, жара, — и свернув её валиком, усаживает сверху. Стаскивает носки и начинает разминать стопы, так же как до этого ладони.
