— Получается, он решил использовать меня втёмную? На моих руках умирает наследник, дальше я вся в горе и гневе являюсь в каземат и убиваю самозванца или просто подтверждаю, что это иллюзор, а дальнейшая участь ясна…
— Потом, когда кроме короля никого не остаётся, он его убирает окончательно ещё какой-нибудь отравой и сообщает, что отравила ты под видом лечения, что ты — самозванка, а дальше сама слышала: площадь, костёр и Бартоломео на троне!
— Я сегодня капельницу королю поставила с противоядием, он должен быстро восстановиться, но боюсь, мы об этом уже не узнаем.
— Это шанс! Если джениторе очнётся до рассвета, он может сам рассмотреть приказ о помилованиях и казнях. Это дело короля! — загорается мой любимый, а я понимаю, что он до этого чудесного момента уже не дотянет, и он понимает, — вали всё на меня, мне уже будет всё равно.
Я отказываюсь, но обманываться нет смысла, потому что, как бы ни бодрился, как бы не скрывал, замечаю, похолодевшие кончики пальцев, которым уже не хватает крови, хоть ладонь всё ещё удерживает мою, поверхностное дыхание, то, как он всё медленнее отвечает и подолгу закрывает глаза.
И вот я жду, жду, когда он вновь, хотя бы ещё раз откроет их, одарит меня своим сине-фиалковым взглядом, пусть в неровном свете последнего из ещё не потухших, масляного фонаря, мне не разглядеть этой чистой синевы, но не могу дождаться. А потом уже не улавливаю дыхания, и его ладонь, безвольно ослабнув, опускается.
— Боги! Наисветлейшая! Прости мне моё самозванство, накажи чем угодно, но только не этим! — я реву и ору, захлёбываюсь собственным криком и слезами, тормошу холодеющее, но пока ещё податливое живое тело моего Кости.
Какая же я была дура, когда обижалась на него за невесту, когда не простила, оттолкнула, наказала равнодушием!
Каждый уголок моей души, каждая клетка тела вопит о любви и об утрате, ощущение бездонного непоправимого горя накрывает чёрной пеленой, как саваном, душа выгорает болью, превращаясь в пепел.
Я всё ещё прижимаю любимого к груди, а моё туловище само по себе совершает клонические движения, словно укачиваю младенца на руках, и мой голос сам собой выводит однообразно заунывно стонущую ноту, загоняя в непонятный транс.
Балансирую на грани яви, и, наверное, это в данный момент спасение для рассудка, не находящего опоры и сил, чтобы принять данность.
Согнувшись над телом, прижавшись лицом к любимому лицу, закрываю глаза.
