Но что моя боль по сравнению с ее болью?
– Какой водичкой промыли?
– Нарзаном, что ли? Это важно? – не сумев скрыть раздражения в голосе, рявкаю я.
– Еще бы. Нарзан – щелочная вода. Нейтрализовала кислоту враз. Считайте, бесплатный пилинг, – смеется доктор, но очень быстро скисает под моим ледяным взглядом. Откашливается. – Я к тому, что вам очень повезло. Не окажись под рукой Нарзана, или замешкайся кто-то из ваших друзей лишь на секунду… Все могло бы закончиться гораздо-гораздо хуже.
Я выдыхаю сквозь стиснутые зубы.
И делаю медленный вдох. Отсекая от себя эти страшные картинки. Даная шмыгает носом.
– Больно? – возвращаю взгляд к ней.
– Нет. Смешно. Я терпеть не могу эту воду. Но она здорово спасает от тошноты.
– Вот и хорошо! Одну Данаю кислота уже почти загубила, – подает голос дед.
– Вы о Данае Рембрандта, да? Ой… – спохватывается Даная. – Нас ведь даже не представили.
– Да уж. Как-то не до этого было, – хмыкаю.
– Как будто вы нуждаетесь в представлении! – дед неприкрыто льстит. Даная… смеется.
Сюрреализм, далекий от Рембрандта.
– Ой. А теперь правда больно, отец… Алексей, правильно?
– Да-да! Он самый. Не ожидал, что современная молодежь интересуется голландской живописью.
– Какая же я молодежь? Мне тридцать два уже. И Рембрандта я нежно люблю. Всегда останавливаюсь у Данаи, когда прихожу в Эрмитаж. Жаль, что сейчас на это совершенно нет времени. Ни на что нет…
– Останавливаетесь у?! Нет-нет, так нельзя, что вы! То, что мы видим сегодня, подойдя к картине, сильно отличается от того, что мы видели раньше.
Чтобы иметь возможность представить довандальную Данаю, на нее нужно смотреть метров с десяти. Не ближе, – горячится дед, оседлав свою излюбленную тему.
– Правда? Я не знала. Помню только, что картина пострадала так сильно как раз потому, что никто не додумался смыть вылитую на нее кислоту водой, – голос Данаи фонит неприкрытой грустью. Она поднимает руку и осторожно, впервые после случившегося, касается лица пальцами.
– А еще потому, что вандал сначала нанес по полотну несколько ударов ножом…
– Дед! – одергиваю я говорливого старика, но, видно, поздно.
Даная вздрагивает, приглаживает волосы рукой.
– Извините, что-то я, дурак старый, не то говорю."
"– Нет-нет. Очень интересно. А вы знали, что Данаю реставрировали по снимкам, сделанным, когда та выставлялась в Японии?
– Я-то знаю. А вот то, что это знаете вы, удивляет.
Меня же удивляет, что эти двое как ни в чем не бывало ведут светские беседы.
