Эля, в машину!
— Чего это сразу: «Эля, в машину!» Я и дома отмоюсь! — вскидываюсь я.
— Кота заберешь? — уточняет Олег. — Он с тобой расставаться не собирается.
Блин, не могу. У меня дома в одиночестве погибнет от голода, а у ба аллергия. Я вздыхаю.
— Тогда в машину!
Хочу огрызнуться, но снова попадаю в плен голубых глаз мелкого засранца. А синие глаза Раевского смотрят выжидающе. Ждет, прохиндей, когда я сдамся. А я сдамся. Это всем понятно.
Еще раз глубоко вздохнув, иду к Олеговской машине.
Когда я прохожу мимо Макса, тот, оглядев нашу с котом композицию, произносит свинскую вещь:"
"— Олег, наверняка, он Эле грудь поцарапал.
Обязательно надо обработать!
Глава 22. Стоит присушиваться ко Вселенной
Олег выворачивает с парковки перед студией, и я вижу в окно с какими лицами нас провожает эта будущая ячейка общества. Макс очевидно забавляется, а Карина, успевшая всучить нам с собой курник, смотрит так благостно, будто это был свадебный каравай.
Бесит-то как!
— Мау-рр! — мелкий с истошным воплем карабкается по мне куда-то выше.
Перехватить его покрепче я не решаюсь, он же такой маленький, косточки такие хрупенькие… Но, по-моему, он стремится куда-то мне на макушку.
Раевский оглядывается на мои чертыхания.
— Во-во. Я так до студии ехал. По ощущениям, он мне скальп под крести-нолики располосовал.
— Далеко нам еще? — в отчаянии спрашиваю я, в сотый раз убирая грязный хвостишко из-под своего носа.
— Нет, дольше по кольцевой разворачиваться, минут через пять будем на месте, — обнадеживает меня Олег.
Спустя пять минут душераздирающего ора, пять километров моих драгоценных нервов и пять щипучих царапин мы закатываемся во двор, который в народе называют Пентагон.
Ого! Это ж сколько баблишка надо выложить, чтоб сюда переехать?
Не, я не жалуюсь. Я и сама в элитном жилье живу, причем еще со старыми планировками и высоченными потолками. Спасибо дедушке-профессору и бабушке, сумевшей выжить всех соседей. Но Пентагон — это вам не хухры-мухры, тут мусор выносят генералы, на лестничной клетке курят министры, ну и вообще живут крутые шишки.
Не иначе как из трепета перед власть имущими, стоит мне выйти из машины, как звереныш затыкается. Надолго его, правда, не хватает, и когда мы проходим мимо консьержки, он издает такой жалостливый мяв, что нас провожают осуждающим взглядом.
Я не больно-то верчу головой по сторонам, моя забота настойчиво лезет ко мне в ворот, поэтому слушаюсь руки Раевского, которая держит меня за шкирку.
