— Ты говоришь, как сумасшедшая, — он нервно дернулся в кресле, и на мгновение его маска хладнокровия соскользнула, обнажив растерянность. — Женщина твоего положения не может просто уехать и жить как ей вздумается.
— Не может? — я горько усмехнулась, останавливаясь у высокого окна, за которым уже сгустились сумерки. — Или ей не позволяют? Разница существенная, не находишь?
— Чего ты от меня хочешь? — муж резко поднялся, опрокинув бокал с вином, и шагнул ближе. — Я предлагаю тебе вернуться к прежним отношениям.
Ради сына, ради положения в обществе. Я даже готов… — он запнулся, словно слова давались ему с трудом, — я готов дать тебе больше свободы. Позволить заниматься благотворительностью или чем там обычно занимаются женщины твоего круга."
"Я смотрела на него, а перед глазами проносились образы из памяти Адель — как он игнорировал её на приемах, оставляя одну среди хищных улыбок и оценивающих взглядов; как заставлял надевать открытые платья в холодную погоду, глухой к её робким возражениям; как оставлял наедине с мужчинами, чьи намерения были более чем очевидны.
И мои собственные воспоминания — его насмешки, его угрозы, его попытки манипулировать мной.
— Не впутывай сюда Этьена, — резче, чем следовало, ответила я, невольно отступив в сторону, увеличивая расстояние между нами. — Он достаточно взрослый, чтобы понять, что его родители не могут жить вместе. И достаточно умен, чтобы видеть, как ты относился ко мне все эти годы. Как использовал меня.
Как обращался словно с красивой куклой, которую можно выставлять напоказ, когда нужно, и запирать в шкаф, когда надоест.
— Ты… — осекся муж, сжав кулаки так, что побелели костяшки. — Я не узнаю тебя. Ты говоришь странные вещи. Непозволительные для женщины твоего круга.
— Может быть, я просто наконец-то говорю то, что думаю, — я скрестила руки на груди, глядя ему прямо в глаза. Мой голос звучал твердо, хотя внутри все дрожало от напряжения. — Без страха, без оглядки на твое мнение или мнение общества.
Может быть, та болезнь не только отняла силы, но и дала кое-что взамен — понимание, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на страх и молчание.
Себастьян не ответил, просто смотрел на меня долгим, непонятным взглядом. В его глазах боролись противоречивые эмоции — гнев, недоумение и что-то еще, что я не могла разгадать. На лбу пролегла глубокая морщина, а пальцы нервно теребили манжету, как делал Этьен, когда волновался.
