Я все это просчитывал.
— Вот помнишь же банкротство? Вырвался же? Я даже испугаться толком не успела.
Она врала. Она сильно испугалась. Она настолько сильно испугалась, что опять думала, будто бы я связался не с теми людьми и это нифига не банкротство, а какой-то захват имущества. Она сильно испугалась и мне надо было приложить массу усилий для того, чтобы объяснить, что все это в рамках законодательства произошло."
"Я сглотнул, сел и опустил ноги с кровати. Упёр локти в колени, а лицо уронил в ладони. Провёл руками по волосам, сдавливая затылок.
— Адам, Адам. — Позвала меня Устинья и дотронулась до моего плеча.
Я посмотрел на неё, подмечая, как менялась она со мной. Как она со мной взрослела. Как она со мной становилась более женственной. Как она со мной стала более смелой что ли… Нет, смелая она всегда была. Просто умело это скрывала.
— Не смей опускать руки. Не смей. Измена — это предательство, утрата доверия. А если ты опустишь руки, это утрата уважения.
— Я не знаю, что делать. Я не знаю, что делать.
— Выдохнул, запрокидывая голову назад. — Точнее я знаю, что делать, но я не уверен. Я во всем не уверен сейчас.
Устинья спустила ноги с кровати. Встала, обошла меня и присела на корточки напротив. Толкнула мои локти с колен и положила туда ладони.
— Борись. У тебя всегда это выходило лучше всего и не мне тебе рассказывать, что надо делать.
Она встала и тихо вышла.
Утро ранее ещё до восхода солнца резало по глазам светом напольного освещения в коридоре и галогеновыми лампочками в кухне.
На столе стояла овсянка на воде с сухофруктами и большой кляксой джема по центру.
— Завтракай. — приказывая, сказала Устинья, бросая косой взгляд то на меня, то на стол.
— Я в душ.
Устиния кивнула.
— Я заметила. У тебя пять минут.
Есть такое блюдо— французская ватрушка что ли. Это когда хлеб пропитывается яйцом и молоком, а потом запекается. Ну и в зависимости от того, сладкий ты хочешь или солёный — добавляется сахар, либо соль. Устинья всегда любила делать эти булки бутербродными. Поэтому я быстро завтракал, припивая противный мерзкий чай.
— Почему не кофе? — Нервно спросил я, проверяя всю корреспонденцию за утро.
— Потому что. — Зло произнесла Устинья, ставя свою чашку рядом с моей.
— Я отправил отказ о нахождении в больнице матери.
Устинья кивнула.
— Сегодня вечером самолёт.
Устинья кивнула.
— Я буду отсутствовать наверное с месяц.
И снова благосклонный кивок.
— Родион за главного. Ты никуда не высовываешься. Отца привезут сегодня днём.
