Пожалуйста, пожалуйста. Пусть лучше я умру. — Шептала она. — Пусть лучше я умру, чем мой малыш никогда не услышит слова колыбельной… Обернусь я белой кошкой и залезу в колыбель. Я к тебе, мой милый крошка. Я теперь твой менестрель…
Я вытирала дрожащими руками слезы. Хотела хоть что-то сделать, хоть как-то помочь.
И уезжая из перинатального центра, я не назвала адрес своей квартиры. Я назвала другой.
И двигаясь к лифту, я пыталась успокоиться, потому что знала, что он разозлится, когда увидит слезы.
Я постучала в дверь и буквально через пару мгновений Адам открыл её мне.
Мы застыли на пороге: я со слезами на глазах и просьбой, которая витала в воздухе между нами. Он с сосредоточенным лицом, с осознанием, что что-то случилось. Я всхлипнула, шмыгнула носом, тихо произнесла:
— Софа. София.
Адам качнулся ко мне. Горячие руки схватили за плечи. Он прижал меня к своей груди, обнял. Уткнулся носом мне волосы. Я слышала, как оглушающе билось его сердце.
— Я все исправлю, обещаю.
Рыдания сдавили горло. Я от бессилия и боли не знала, что делать.
Поэтому просто обняла его.
Глава 61
Адам
Через неделю забрал Устинью домой.
Слава Богу, криворукие нерадивые врачи, которые меня боялись и обходили третьей стороной по отделению, все-таки смогли сделать тест на генетику. И бедный трясущийся мужичок, раскладывая передо мной анализы, сидел и заверял:
— Адам Фёдорович, все хорошо. Вот посмотрите, вот видите, никаких нарушений нет.
— Это точно хорошая лаборатория? — Спросил я, глядя поверх головы врача.
— Да, да, будьте уверены, если вы хотите, мы можем ещё в нескольких лабораториях пересдать.
— Пересдайте, — произнёс я, не привязываясь, не доколупываясь, а просто стараясь снизить вероятность ошибки.
Мне не хотелось, чтобы мой ребёнок как-то страдал, мне не хотелось, чтобы Тина страдала.
— Но смею вас заверить, что с малышом действительно все хорошо. Мы через промед посмотрели все заключения узи недавние, все идеально, сердцебиение хорошо прослушивалось.
Я кивнул. Устинью не стал в это посвящать, ей сейчас и так нелегко, она боится за мать, она боится за Софию, она боится за Родиона. Почему-то казалось, что мне хотелось, как в мультике крокодил Гена: «Гена, давай я возьму чемоданы, а ты возьмёшь меня» вот так и у меня с Устиньей. Она переживала за маму, за Софу, за Родиона. А я буду переживать за нее и за всех остальных вместе, возьму на ручки.
Это было правильно.
