Греховные страсти, подогреваемые приятелем, начинали одерживать верх над достойными устремлениями.
– Отлично. – Перси откинулся на спинку кресла. – Не сомневаюсь, ты очень скоро узнаешь жизнь, откажешься от друзей и старых привычек ради того, чтобы сидеть дома и читать проповеди. – Он извлек две сигары, предложил одну другу. – В последний раз, а, старина?
Дэвид выхватил сигару из руки приятеля.
– Убирайся, Перси. Завтра я женюсь.
Тот встал на ноги не без затруднений и, спотыкаясь, поплелся в свою комнату.
Рис задумался – над сигарой и над словами Перси.
Итак, он уже начинает жалеть о том, что сделал предложение Ханне. Она по-прежнему очень ему нравится, но все дело в том, что эти несколько недель он провел в затворничестве. Вот что его сподвигло. Пока Дэвид жил здесь, общества Ханны было достаточно. Но не может же он торчать в этом Мидлборо до конца своих дней! Его кровь закипала при одной мысли о скачках и петушиных боях. Не создан он для тихого прозябания в сельской глуши!
Но Ханне нужен мужчина, который будет о ней заботиться, ценить ее и любить Молли, защищать обеих от жизненных невзгод.
Дэвид хотел быть этим мужчиной, но осознал, что не готов измениться так сильно. Перспектива исправиться, всего две недели назад казавшаяся такой радужной, теперь поблекла и превратилась в смертную скуку.
Но как же ему теперь выпутаться? Он дал слово, в церкви их объявили женихом и невестой. В эту самую минуту Ханна, наверное, готовит свое свадебное платье… Как она будет унижена, если он пойдет на попятную.
Разумеется, джентльмен не может взять назад данное слово!
Его взгляд упал на конверт, который принес Перси. Братец – черт бы его побрал – обнаружил-таки, где он скрывается, но не подозревает о затеянном. Уж приятель не преминул бы расписать, как отреагировал Маркус на столь поразительное известие. Дэвид взял конверт, сломал печать.
Длинное обвинительное послание – вот что это было. Брат едва удостоил его приветствием, далее – сплошные упреки. Впрочем, нравоучения Дэвид читать не стал, обратившись к заключительным строкам.
«Меня поражает твоя полная неспособность хоть что-то принимать всерьез, – писал Маркус. Как будто мало того, что ты исчез на несколько недель, никого не предупредив. Твоя прислуга была вынуждена обратиться ко мне за причитающимся жалованьем и средствами на домашние расходы. Но забыть о дне рождения Селии, на котором ты столь торжественно клялся присутствовать, – это переходит всякие границы.
